Ты - не мой тип

— Нет, — отвечаю чуть тише, чем хотела. — Но… знаешь, он сказал одну вещь, от которой у меня реально екнуло внутри. Что я как будто сама себя давно списала со счетов.

Оля долго смотрела на меня. Потом мягко, почти шёпотом:

— А ты разве не списала?

Я промолчала.

Оля — моя подруга, с которой я познакомилась ещё в университете. В тот момент, когда я в очередной раз оказалась на краю пропасти, в панике не зная, как справиться с жизнью и учёбой, она как раз сидела рядом. Было как-то по-своему забавно: она сидела с чашкой кофе, скрестив ноги, и совершенно спокойно зачитывала мне какие-то важные лекции о том, как надо “дружить с собой”. Тогда я думала, что она просто немного странная. Но как выяснилось, её странности — это на самом деле был настоящий подарок. Мы с ней легко нашли общий язык, и с тех пор не расставались. Она всегда была тем, кто держал меня на плаву, когда казалось, что всё рушится. И в то же время Оля — как лёгкий бриз. У неё всегда находилось что-то, что заставляло меня смеяться, даже в самых тёмных моментах. Она была для меня всем, чем могла быть подруга: опорой, спасением и полным контрастом ко всему, что я собой представляла.

Оля положила ладонь на мою руку.

— Просто… ты не обязана быть глянцевой картинкой, Марин. Но ты должна хотя бы сама себе не быть безразличной. Не для кого-то. Для себя.

Я посмотрела на неё, на её аккуратно подведённые глаза, на серьги, которые она всегда надевает под настроение. На то, как она смеётся, не стесняясь.

— Слушай, — вздохнула Оля. —Как насчет завтра пройтись по магазинам, для поднятия настроения?

— Подумаю.

— Скажи честно, ты хоть раз представляла Морено голым? — кидает Оля, делая глоток кофе.

Я закатываю глаза.

— Только если в контексте средневековой кары. С цепями. И на площади.

Хохочем обе.

— Ну перестань, — шепчет Оля, — ты всё равно на него смотришь, как будто он твой персональный испанский сериал.

— Я смотрю на него, как на природное бедствие, Оль. Красивое, но разрушительное. К тому же — он не мой тип. Категорически.

— А что у тебя за тип, напомни? — прищуривается Оля.

— Ну, как минимум, не мужчина, который сравнивает мой стиль с «дачей в Воронеже», а мой отчёт — с памяткой дворника. И вообще, —я бросаю ручку на стол, — мне нужен человек, у которого есть границы. А не альфа-самец с акцентом и синдромом вседозволенности.

— То есть, ты хочешь сказать, — тянет Оля с хитрой улыбкой, — что тебе вообще не хочется с ним…

— Нет. Ни телом, ни душой. Ни в конференц-зале, ни в лифте. Ни даже в мыслях, — резко обрываю я и тут же замолкаю, потому что…

В дверном проёме моего кабинета стоит Марк.

Он стоит, прислонившись к дверному косяку, как будто это был его кабинет, его мир, его воздух. Рукава белоснежной рубашки закатаны до локтей — обнажая смуглую кожу, крепкие предплечья, на которых каждая линия словно вырезана резцом.

А я стою, и моё сердце — тикающая бомба под рёбрами.

— Не хочу отвлекать от обсуждения… моей личности, — тихо произносит он. — Но, Левицкая, хотел бы вернуться к пункту три отчёта. Где вы прописали стратегию для японского направления. Отправьте немедленно анализ спроса на кастомные решения.

Голос — низкий, ровный, с лёгкой хрипотцой. Такой голос можно было бы продавать в ампулах как антидепрессант. Или как афродизиак.

— Простите,— выдыхаю. — Мы всего лишь вели аналитическое исследование вашего… имиджа.

Оля спешно отпивает из кружки. Я медленно выпрямляюсь, чувствуя, как кожа под блузкой нагревается до состояния кипятка.

— Смело. А теперь приступайте к работе.

— Конечно, — сухо отвечаю я.

Марк кивает. Почти сдержанно. Почти.

И уходит, не закрывая за собой дверь.

После пары секунд тишины Оля шепчет:

— Господи, он ведь всё слышал. Особенно про «ни в лифте».

— Отлично. Теперь меня уволят не за отчёт, а за недостаточную дипломатичность в выборе мужчин.

Глава 3. Марина

Утро начинается, как обычно — с телефона, который звенит, будто ему доплачивают за каждую мою судорогу.

Я сажусь в кровати. Тело ломит меньше, чем вчера — или я просто привыкла к этой хронической тяжести.

Воспоминания — странные создания.

Они живут где-то глубоко, в слоях тишины, и годами могут молчать. Но стоит им уцепиться за запах, за звук, за крошечную деталь — и они восстают, полные цвета, дыхания и боли.

Я нахожу фотографию случайно — в ящике с бумагами, среди скучных актов и свернутых схем. Сначала даже не понимаю, что держу в руках. Просто уголок глянцевой бумаги, едва стершаяся подпись внизу. А потом — щелчок. Как вспышка.

На фото — мы с Анной. Её день рождения. Шары, ленточки. И она — смеётся, уткнувшись мне в плечо, а я морщусь, как всегда, когда слишком много чувств в кадре.

И вот оно. Возвращается. Всё сразу.

Память — это якорь. Иногда спасает. Иногда не даёт идти вперёд. Но я давно поняла: не помнить — ещё больнее. В этих вспышках — всё, что осталось.

Анна всегда говорила, что снимки — это наши доказательства счастья. Я тогда смеялась, шутила про её романтизм. А теперь смотрю на фотографию — и понимаю: она была права. На этом снимке запечатлён не только момент. Здесь запечатлена я — другая.

И фотография в ладони возвращает меня в прошлое.

Два года назад.

Липовый мёд полуденного солнца заливал кухню, и скатерть в жёлтую клетку казалась частью пейзажа — будто солнце специально заказало этот рисунок под настроение. За окном гудел дачный июнь: соседи что-то стрекотали, дети с визгом гоняли мяч, а ветер лениво колыхал занавески. В доме пахло пирогами с вишней, ванилью и чуть подгоревшим сахаром — Анна не уследила за карамелью, и теперь, смущённо смеясь, отскребала её от формы.

— Я опять всё испортила, — бормотала она, запачкав нос в муке.

— Не всё, — сказала я и ткнула пальцем в миску с кремом. — Крем ты сделала идеально.

Анна засмеялась, и этот смех был лёгкий, звонкий, как ветер в колокольчике. Она вообще была как лето — тёплая, открытая, солнечная. Я же — как осень: сдержанная, расчётливая, немного серая в мыслях. Мы с сестрой были антиподами — и, наверное, поэтому не могли друг без друга.

— И вообще, — добавила я. — Ты — именинница. Давай я тебе помогу.

Она в ответ кинула в меня вишней.

В тот день ей исполнялось двадцать пять. Я украсила дом — сама, втайне, чтобы сделать сюрприз. Воздушные шары, белые и розовые, висели под потолком. На стене я повесила гирлянду из фотографий — наши снимки с детства до сегодняшнего дня. Анна и я на новых великах. Анна с косичками и в смешной панамке. Мы в обнимку в десятом классе, с мороженым и прыщами.

— Ну как? — Анна закрутилась перед зеркалом, приглаживая подол платья и чуть сжав плечи. — Нормально выгляжу?

— Очень, — сказала я, подходя, чтобы поправить складку на спине. — Ты светишься. И платье тебе к лицу.

— Просто оно какое-то… слишком нежное. Я боюсь, что это не моё.

Я усмехнулась.

— А что тогда твоё? Костюм космонавта?

Она рассмеялась. У неё был этот смех — лёгкий, звонкий, будто у неё внутри всегда было солнце. И рядом с ней хотелось быть чуть мягче, медленнее, добрее. Она — свет, я — фильтр, через который этот свет прорывался наружу.

— Ты всегда знаешь, что сказать, — сказала она, глядя на меня в зеркало. — Даже если бурчишь, ворчишь, споришь — всё равно рядом с тобой спокойно.

Мы не были похожи. Я — угловатая, сдержанная, по-женски осторожная. Анна — тёплая, распахнутая миру, будто всё вокруг было ей другом, а жизнь — сюрпризом. Она обнимала всех без повода. И каждое утро пела в душе, будто у неё внутри было солнце, и оно нуждалось в выходе.