Страница 3 из 4
— Как же так вышло, что ты его место воспринял?
— А вот так и вышло, что православие принял, на его дочке женился и приход унаследовал.
— Вот прямо сходу? — усмехнулся Евгений Васильевич. — Такие дела с кондачка не делаются, святой отче. Слабо верится, что всё так гладко прошло, как ты сказал.
— Тогда надо бы ещё по одной выпить. Уж приму грех на душу.
— И закусить, — кивнул гость. — Самое то для задушевной беседы.
— Скорей уж для исповеди…
Накатили, закусили крепкое питьё. На этот раз настоечка не ударила так сильно, а под тепло, разошедшееся по жилам, и разговор пошёл живее.
— А всё началось, когда я уже поправился, — батюшка снова перешёл на родной ему шведский язык. — Те медяки, что лежали в моём кошельке, вряд ли заинтересовали бы даже самого непритязательного вора, а жить на что-то надо было. Доброго человека обременять счёл недостойным. Стал просить отца Андриана узнать, не нужен ли кому работник. Он и устроил меня на постоялый двор — проезжим купцам телеги ладить. Платили неплохо, так что надеялся за месяц собрать денег на дорогу до дома. И тут хозяин постоялого двора возьми и спроси меня: «Что это батюшка к тебе зело добр?» Меня это удивило, а хозяин добавил: мол, ты швед, а у батюшки ваши единственного сына убили под Нарвой. По доброй воле в солдаты записался, когда государь указ издал, мол, доля поповского сына его не прельщала… «Ты там тоже был?» — спросил меня этот добрый человек. «Нет, — говорю, — не был»… Я солгал ему, господин губернатор. Солгал… Я был под Нарвой.
— Тогда и подумал — не ты ли своего благодетеля сына лишил? — негромко спросил Евгений.
— И такое могло случиться, — кивнул батюшка. — Вы ведь знаете, каково это, когда штыковой бой идёт. Солдаты врага все на одно лицо. Да и снег тогда шёл, когда мы нежданно подобрались и атаковали, некогда было присматриваться… Потому и не нашёл семейного сходства с отцом Андрианом ни в ком, кого тогда убил. Но к батюшке пришёл и повинился… иначе не смог бы себя потом человеком считать.
— А он что?
— А он мне и сказал слова, которые я и на смертном одре не забуду, — нынешний хозяин дома взял чищеное пёрышко зелёного лука, поданного к столу в качестве элемента гарнира, и задумчиво захрустел. Ящик с землёй, где хозяйка выращивала зелень — по шведскому обычаю, надо же — стоял у окошка. — Мол, Бог нам заповедал прощать, и я тебя прощаю. Но вот ты сам себе своих грехов никогда не простишь. А значит, жива, мол, твоя совесть… Знаете, ваше превосходительство, как нас пасторы наставляли перед Русским походом? «Вы идёте в землю варваров, не являющихся христианами и не принадлежащих к роду человеческому, а значит, на них не распространяются людские и божьи законы». Кого-то это коробило, кого-то — нет. Меня — нет, не коробило… И вы знаете, что бывало там, где проходила наша армия.
— Да уж, насмотрелся.
— Тогда понимаете, что я почувствовал, когда уразумел, что отец Андриан говорил не гибели сына… Я ведь ещё в Харькове, когда вы сумели поднять нас, шведов, на защиту русского города, ощутил, что мои прежние убеждения тают, будто снег под весенним солнцем. Но продолжал держаться, считая их связью с родной страной. А здесь — словно лёд под ногами треснул и расселся… Нас учили, что, если враг тебя прощает, значит, он слабак и не достоин человеческого отношения. Но отец Андриан показал мне, что такое истинно христианское милосердие — когда лечил меня, прекрасно зная, кто убил его сына и что творила наша армия на русской земле. Всю ночь не спал, мучился. Вспоминал. Единственное, за что не было стыдно — это годы в родном доме и… оборона Харькова. Наутро, в воскресенье, я пришёл на службу в храм. Думал, что меня как лютеранина вытолкают за дверь, но нет — люди косились, конечно, однако не гнали. А когда отец Андриан завершил службу — вот тогда и пал я на колени, моля о крещении.
— Вроде бы лютеран у нас не крестят, проводят обряд присоединения. Но могу ошибаться, — произнес Евгений, когда рассказчик сделал паузу.
— Отец Андриан сделал по моей просьбе — крестил, — сказал батюшка. — Для меня то было важно, и он сие знал. Был я Эриком, стал Павлом.
— А отец Андриан знал, что делал, когда тебя таким именем крестил, — хмыкнул гость. — Тот апостол тоже поначалу был ярым гонителем христиан, но потом случилось чудо, и он одумался.
— Я тогда о том же подумал, и был батюшке весьма благодарен. Ну, а далее интересного мало. Матрёне я и до того нравился, она мне тоже, а теперь я мог к ней свататься. Так и сделал. После отец Андриан меня в семинарию отправил: учись, мол, что за поп, ежели Слово Божие прочесть не можешь. Голова на плечах есть, науку осилил. По воскресеньям детишек в школе грамоте и счёту обучал. А четыре года назад унаследовал приход… Вот и всё, господин губернатор.
— Мать так и не отозвалась?
— Отозвалась, в тот год ближе к осени письмо пришло. Уговорил её сюда перебраться. Православие она не приняла и меня при случае шпыняла, что не просто веру переменил, а и священником стал. Но жену мою приняла и внуков нянчила. И года ещё не прошло, как преставилась, — батюшка снова перекрестился. — А я сам… Соотечественники наверняка бы меня не поняли. Но я счёл, что вся моя жизнь с того мига и до последнего вздоха принадлежит Богу. Я ему задолжал, а такие долги не деньгами выплачивают.
— Верно рассудил, — кивнул Евгений Васильевич. — В моей жизни тоже был момент, когда я понял, что задолжал. По сей день отдаю и, видать, детям-внукам завещаю.
— Тогда неудивительно, что вы меня правильно поняли, — батюшка счёл разумным не выспрашивать, в чём таком заключался долг его гостя перед Всевышним. — Да и кто знает, может, в том и состоит смысл жизни — в осознании сего долга?
— Ну, отче, здесь не стоит пускаться в философские рассуждения, а то Бог знает, до чего договоримся — особенно под «зелено вино», — усмехнулся Евгений.
— Ещё по чарочке?
— Не стоит, отче. Мне завтра в путь, а тебе службу в храме служить. На амвон надобно восходить, а не восползать, — добавил гость с юмором.
— И то верно, — батюшка тихо, в кулак, хохотнул. — Ну, ваше превосходительство, доброй вам ночи.
— И тебе того же, отче…
…Давно уже разматывалась за каретой белая искрящаяся лента заснеженной дороги. Выехали ещё до рассвета, убедившись, что ветер улёгся, а сейчас при взгляде за забранное гранёным по краям стеклом окошко приходилось зажмуриваться от сияния отражённого от снега солнечного света.
До Петербурга оставалось всего ничего; если не случится непредвиденного, то ещё пара дней размеренного пути. Серёга углубился в чтение и правку своих записей, а Евгений Васильевич думал о том, что услышал от батюшки села Тесово напоследок.
«Душа моя — храм, а жизнь моя — богослужение в оном».
Этот швед был поистине уникален. Из всех, кого приходилось знать, он один сумел понять, что именно натворил, и найти в себе силы хоть как-то исправить содеянное. Отбросить комплекс «юберменша» и уразуметь истинный смысл библейского выражения: «Нет пред Богом ни эллина, ни иудея».
Но проблема в том, что он действительно такой один. Уникум. Его поступок для обычного шведа или немца выглядел полным безумием, хотя полностью укладывался в библейскую канву. И в этом заключалась причина тревог у человека, имевшего полное представление о возможном варианте будущего на три сотни лет вперёд.
«Поймут ли они это хоть когда-нибудь? Или и здесь до самого конца так и останутся суперэгоистами с характером великосветской стервозины?»