Страница 2 из 4
Или шведов.
С этой публикой плотно пересекаться ему доводилось, аж в трех локациях: Полтава, Харьков, Тобольск. С первой все ясно. На второй пришлось под честное слово вооружить пленных шведов под началом Рёншельта и вместе отражать атаки крымского хана Девлет-Герая. А в Тобольске уже едва ли не треть города населена шведами и их семействами. Эти пожелали сменить подданство и забрать жен с детишками на новое место жительства. А земли и возможностей в Сибири столько, что в Швеции такого и не снилось никому. Относительную безопасность же организовал им господин губернатор — в том числе и убедив часть шведов перейти на русскую военную службу. Вместе город строили — с театром, торговыми пассажами и отличной дорогой — вместе его защищали от набега джунгар. Вместе и китайских контрабандистов к порядку призвали, вынудив легализоваться и платить вполне вменяемых размеров пошлину. Нашлись среди бывших пленных и опытные горные инженеры, аж двое. Теперь они уважаемые и богатые люди, вторые после Демидовых и Строгановых на Урале, а все благодаря протекции сибирского губернатора… Но конкретно этого батюшку Евгений Васильевич припомнить не мог. А значит, тот точно не из шведов, которые, отработав положенное в Тобольске, решили добираться на родину своими силами. Тех он знал чуть ли не поименно.
Значит, либо под Полтавой друг против друга воевали, либо в Харькове вместе против татар. Впрочем, одно не исключало другого. Видимо, бывший каролинер воспользовался милостью Петра и отправился домой сразу после той баталии. Пешком, через всю Россию. Да так, собственно, и не дошел, остался здесь, и не просто мастеровым, а целым священником, причем православным. Как говорили в далеком будущем: «Вот это поворот!»
Слово за слово, и застольная беседа протянулась часов до девяти или около того. Демонстрировать свои старые добрые, верой и правдой отслужившие более четверти века часы с автоподзаводом Евгений не стал, ориентировался приблизительно. Наконец батюшка велел работнику разместить сопровождающих проезжего господина в теплых сенях, а знатному путешественнику велел постелить на широкой лавке близ печи — на самом почетном месте. Семейство же намеревалось размещаться на печке и полатях. Однако хозяин, спровадив супругу и детей спать, вдруг заговорщически подмигнул гостю и достал откуда-то из-под лавки бутылку с чистейшей, как слеза, жидкостью.
— Никак искушаешь, отче? — усмехнулся Евгений Васильевич.
— Не согрешишь — не покаешься, — батюшка весело улыбнулся.
— Здесь уж пристрастился, или еще на родине согревался таким манером? — подмигнул ему гость, переходя на шведский язык.
— Я уж думал, не узнаете, ваше превосходительство, — хмыкнул святой отец, наливая путешественнику и себе ровнехонько под самый краешек рюмочки. Апраксинское стекло в последнее время стало ничуть не хуже европейского, а граненые рюмашки на ножках что-то дорогому гостю да напомнили. — Помнится, вы в Харькове по-шведски еще не говорили.
— В Тобольске наверстал, — гость принял рюмочку. — Ну, за что выпьем, отче?
— А за встречу, — предложил батюшка. — Коли Господь свел через двадцать лет, значит, ему сие за какой-то надобностью было, — добавил он по-русски.
Выпили — «зелено вино» весьма крепко оказалось, аж слезу вышибло из обоих.
— Причастились ради встречи, и будет, — сказал хозяин дома, продышавшись. — То матушка Матрёна делает. Поначалу старалась ради того, чтоб я в кабак не ходил питием грешить, а нынче ради гостей. Винишка не держим, больно дорого, да и опять же грешно, — добавил он со смешком.
— Что ж за судьба тебя сюда привела, солдат? — Евгений Васильевич снова перешел на шведский. — Сколько я с вашим братом ни общался в Тобольске, случая такого не было, чтобы швед православным священником стал. Переходили в православие — да, а чтоб священство и приход на себя принять…
Батюшка поглядел наверх — на печку и полати. Домашние уже разместились там, постепенно стихала возня детей.
— Матушка шведского языка не разумеет, — усмехнулся он. — Понятия не имею, в чем дело. Дети на двух языках свободно говорят, а она за столько лет не постигла… Даже не знаю, с чего и начать рассказ, коль вам интересна моя история.
— Начинать надобно сначала, — сказал гость.
— Вот и думаю, где оно, с чего все пошло…
За окном тихо подвывал поднявшийся в ночь ветер. Рама в поповском доме была оснащена не старым мутным стеклишком и не бычьим пузырем, как в бедных крестьянских избах, а светлым и чистым двойным стеклом. Не иначе местной выделки, здесь и один из заводов неподалеку… На скамью рядом с батюшкой вспрыгнул упитанный, пушистый, полосатый котище самого серьезного вида и принялся с оглушительным урчанием тереться о бок хозяина.
— Пожалуй, все под Полтавой и началось, господин губернатор… — начал батюшка, глядя куда-то вдаль — за окно. Или в собственное прошлое.
Историй, которые бы начинались точно так же, за последние два десятка лет Евгений Васильевич наслушался вдоволь.
Да, поскребя память, он выудил из ее глубин лицо шведского солдата. Парень был из тех, кого в плен его брали не на поле сражения и не вместе с королем, когда тот попытался прорваться на дорогу к Переволочной. Повязали его копорцы — те самые, что разбили шведский заградительный отряд, охранявший армейскую казну Карла Двенадцатого.
— Помню офицера, — батюшка говорил негромко, чтобы не перебудить домочадцев. — Молодой совсем, но дрался как чёрт — прости, Господи. Уже после узнал, что то была ваша младшая сестра. Ох и удивился же. Подумал — каковы в деле русские солдаты, если даже дамы так сражаются?.. С нею нынче все благополучно?
— Если ты о ее назначении вице-канцлером, то да, у Кати все в порядке, — Евгений усмехнулся в усы.
— Хорошая карьера, — согласился святой отец. — Особенно для знатной дамы. Ну, так вот, что дальше было, до самого конца битвы под Харьковом, вы и без меня знаете. Тогда государь Петр Алексеевич милость к нам явил. Мол, кто желает, может взять подорожную и отправляться домой, хоть денег в дорогу и не даст — самому, мол, не хватает. Многие на землю польстились, пошли с вами в Тобольск. Слышал, будто довольны были наделами, кто-то даже семьи из Швеции выписал… А я решил тогда: лучше побираться, но вернуться домой.
— Ждали тебя там?
— Мать.
— Тогда понятно. Я бы тоже рискнул и пошел пешком. А что ж не дошел?
— Была причина…
…Казалось, что этот человек счастлив просто поговорить на родном языке — том самом, на котором произнес первые в своей жизни слова, на котором его мать пела колыбельные.
— По пути работу спрашивали, питались тем, что зарабатывали своим трудом, — говорил он. — Руки вроде откуда положено растут, не голодали. Так от деревни к деревне и шли с товарищами, а было нас четверо. Бывало, приходилось задерживаться — в городах на стройки нанимались, а это не на один день. Словом, пока до Новгорода дотопали, год миновал. Зима, работы хорошей нет, деньги к концу подходят. Повезло прибиться на постоялый двор служить за еду и кров. Думали, перезимуем и двинем дальше. Стали письма домой писать — близко уже, почту часто возят. Словом, к февралю трое из нас уже ответы от своих получили, а мое письмо как в воду кануло.
Тихо треснул фитилек свечи, заставив рассказчика на миг умолкнуть.
— Весной мы намеревались до Выборга идти, — заговорив, он произнес название на шведский лад — «Виборг». — Сделали как задумывали, однако по дороге меня лихорадка скрутила. Сколько провалялся, не помню. Очнулся на этом самом подворье, а спутники мои давно ушли… Прежний батюшка, отец Андриан, меня и выходил… царство ему небесное, преставился четыре года тому, — добавил он, истово перекрестившись.