Страница 51 из 85
Томас Фрэнк
До того как появиться на свет, ты был головастиком в лужице спермы – пловцом. Ты вел гонку, подыхал, прорывался, приходил к финишу. До того как ты родился, ты был яйцом в своей маме, а та была яйцом в своей маме. Ты был русской матрешкой в яичниках твоей мамы. Двумя половинками тысячи разных возможностей, миллионом «орлов» и «решек» в сиянии подброшенной кверху монеты. До того как ты родился, ты был идеей добраться до Калифорнии в погоне за золотом или славой. Ты был белым, был коричневым, красным, ты был пылью. Ты прятался, ты искал. Еще до того как ты родился, тебя преследовали, избивали, ломали, запирали в резервации в Оклахоме. До того как ты родился, в семидесятые, твоей маме пришла в голову идея прокатиться автостопом через всю страну и стать танцовщицей в Нью-Йорке. Ты уже был в пути, когда ей не удалось пересечь всю страну, и вихрем злоключений ее занесло в Таос, что в штате Нью-Мексико, где она оказалась в пейотовой коммуне под названием «Утренняя звезда». Еще до твоего рождения ты был решением твоего отца уехать из резервации, податься на север Нью-Мексико и разузнать об очаге того парня из племени пуэбло. Ты был светом во влажных глазах твоих родителей, когда они встретились у того очага на церемонии. Еще до того как ты родился, твои половинки внутри них переехали в Окленд. До того как ты родился, когда твое тело стало намного больше, чем сердце, позвоночник, кости, мозг, кожа, кровь и вены, когда ты начал наращивать мышцы при движении, до того, как показался, растянулся в ее животе вместе с ее животом, до того как гордость твоего отца поднялась от одного твоего вида, твои родители сидели в кабинете врача, прислушиваясь к стуку твоего сердца. У тебя была аритмия. Доктор сказал, что это нормально. А вот твое аритмическое сердце не умещалось в рамках нормы.
– Может, он барабанщик? – предположил твой отец.
– Он даже не знает, что такое барабан, – возразила твоя мама.
– Я про сердце, – сказал отец.
– Доктор сказал, что у него аритмия. Это означает отсутствие ритма.
– Может, это просто означает, что он так хорошо знает ритм, что не всегда попадает в него в нужный момент.
– Ритм чего? – спросила она.
Но, как только ты стал достаточно большим, чтобы твоя мама почувствовала тебя, она уже не могла этого отрицать. Ты плавал в такт музыке. Когда твой отец доставал барабан, ты брыкался в такт ударам или ее сердцебиению, или в такт одному из старых микстейпов, которые она составила из любимых пластинок и без конца крутила в вашем минивэне «Аэростар».
Как только ты оказался в этом мире – бегающий, прыгающий, лазающий, – ты все время постукивал пальцами рук и ног по всему, что тебе попадалось. По столешницам, партам, по каждой поверхности. Прислушивался к звуку, который издавали предметы, откликаясь на твои удары. Тембр кранов, звон посуды и столовых приборов на кухне, стук в дверь, хруст костяшек пальцев, почесывание головы. Ты узнавал, что абсолютно все издает звук. И любой звук можно передать барабаном, независимо от того, соблюдается ритм или нет. Даже выстрелы и ответный огонь, вой поездов в ночи, порыв ветра, ударивший в окно. Мир состоит из звуков. Но в каждом звуке таилась печаль. В тишине, повисающей после ссоры твоих родителей, умудрившихся одинаково проиграть. В тех интонациях за стенкой, к которым вы с сестрами прислушивались, улавливая признаки назревающей стычки или уже разгоревшегося скандала. Печаль в звуках церковной службы, этом нарастающем, завывающем гуле евангельского христианского песнопения. В голосе мамы, говорящей на странных языках, на гребне этой еженедельной воскресной волны. Грустно, потому что ты не чувствуешь себя внутри этого, но хотел бы чувствовать, потому что нуждаешься в этом; надеешься, что это защитит тебя от снов, которые приходят почти каждую ночь, – все о конце света и вероятности вечного ада, – и ты живешь в этих снах, еще мальчик, не имея возможности умереть, или уйти, или сделать что угодно, только бы не сгореть в огненном озере. Грустно, когда тебе приходится будить в церкви своего храпящего отца, которому плевать, даже если бы прихожане, члены твоей семьи, полегли в проходах рядом с ним, сраженные Святым Духом. Грусть накатывала, когда в конце лета дни становились короче. Когда улицы затихали без детских голосов и игр. В красках осеннего неба тоже таилась печаль. Она набрасывалась, проскальзывала во все щели, всюду, куда могла проникнуть, даже сквозь звук, сквозь тебя.
Ты не думал ни о каком постукивании пальцами как о барабанной дроби, пока спустя многие годы не взялся за барабан. А было бы приятно узнать, что у тебя кое-что получается само собой, естественно. Но слишком много всего происходило в твоей семье, чтобы кто-то из них задумался о том, что тебе, вероятно, следовало бы занять пальцы рук и ног, а заодно ум и время, более полезным делом, чем постукивание по всем поверхностям, и помог тебе нащупать собственный путь в жизни.
Ты готовишься к пау-вау. Тебя пригласили барабанщиком на Большой Оклендский пау-вау, хотя ты уже бросил занятия по игре на барабанах. Ты не собирался принимать приглашение. Не хотел видеть никого с работы, после того как тебя уволили. Особенно деятелей из оргкомитета пау-вау. Но для тебя ничто и никогда не значило больше, чем ощущение того, как этот огромный барабан наполняет твое тело, когда мир исчезает, и остаются только барабан, звук, песня.
Твоя барабанная группа называется «Южная луна». Ты присоединился к ним через год после того, как тебя взяли на работу уборщиком в Индейский центр. Теперь принято говорить «смотритель» или «обслуживающий персонал», но ты всегда считал себя уборщиком. Когда тебе было шестнадцать, ты отправился в Вашингтон, округ Колумбия, навестить своего дядю – брата твоей матери. Он повел тебя в Смитсоновский музей американского искусства, где ты открыл для себя Джеймса Хэмптона. Он был художником, христианином, мистиком, уборщиком. Джеймс Хэмптон станет твоим кумиром. В любом случае уборщик – это просто работа. Она позволяла оплачивать аренду, и ты мог целый день ходить в наушниках. Кому охота разговаривать с парнем, когда тот возится с мусором? Наушники – как дополнительная услуга. Людям не нужно делать вид, будто ты им интересен; на самом деле им неприятно, что ты выгребаешь их мусорные корзины и выдаешь им свежий пакет.
Барабанная группа собиралась по вторникам вечером. Приглашали всех желающих. Но только не женщин. У них была своя барабанная группа, «Северная луна», которая репетировала по четвергам. Ты впервые услышал большой барабан случайно, однажды вечером после работы. Ты вернулся, потому что забыл свои наушники. Уже собирался сесть в автобус, когда обнаружил, что их нет в ушах, как раз когда они нужны больше всего, чтобы скрасить долгий и утомительный путь домой. Барабанная группа играла на первом этаже – в общественном центре. Ты вошел в зал, и в этот момент они запели. Высокие звонкие вопли и завывающие гармонии прорывались сквозь грохот большого барабана. Старинные песни, созвучные старой печали, которую ты всегда хранил в своем сердце, сам того не желая. Тогда в твоей голове вспыхнуло слово «триумф». Откуда оно взялось? Ты никогда не употреблял это слово. Но оно звучало в музыке, помогая пережить эти сотни американских лет, пронести сквозь них свою песню. Это был звук боли, забывшейся внутри песни.
Весь следующий год ты ходил туда каждый вторник. Выдерживать ритм для тебя не проблема. Труднее всего давалось пение. Ты никогда не был болтуном. И уж, конечно, никогда раньше не пел. Даже оставаясь наедине с собой. Но Бобби заставил тебя запеть. Здоровяк Бобби, ростом под два метра. Как объяснял Бобби, такой большой он потому, что родом из восьми разных племен. Их всех пришлось поместить туда, сказал он, показывая на свой живот. У него был лучший голос в группе, спору нет. Он мог брать ноты любой высоты и глубины. И именно он пригласил тебя тогда в группу. Если бы это зависело от Бобби, барабан был бы еще больше, вместил бы в себя всех. Будь его воля, он бы превратил весь мир в огромный барабан. Бобби Большой Жрец – иногда имя попадает в точку.