Червь

Я подумала о своём собственном улье, о множестве задач, требующих выполнения, о незаполненных рабочих местах, о потенциальных угрозах и степени их опасности. Я расставляла задачи по важности, понимая, что всё выполнить невозможно. Мне нужно было со всеми переговорить, присмотреть за отдельными группами, собрать больше информации по строительству и финансам, убедиться, что всё идёт гладко. Каждое из этих дел потенциально могло быть прервано, так что мне нужно было ещё и убедиться, что у меня есть люди, которым я смогу при необходимости всё перепоручить.

Столько информации… Целая куча не вполне осознанных задач, большинству из которых я уделяла всего лишь несколько секунд, либо принимая решение сразу, либо откладывая задачу на потом. Многие пришлось отложить, поскольку для их решения требовалось лично проверить ход работ либо поговорить с определёнными людьми.

Я насухо вытерла волосы, вновь их расчесала, собрала с помощью насекомых шёлковые нити, разбросанные по всей ванной, затем, обернувшись полотенцем, направилась в свою комнату одеваться.

К тому моменту, когда папа спустился на первый этаж, я уже стояла у плиты и почти приготовила завтрак. На мне был топ без бретелек и свободные легкие брюки, волосы завязаны в хвостик.

Приготовление завтрака было рутинным занятием наподобие поглаживания живота. Поэтому я всё ещё «похлопывала себя по голове», размышляя, как разрешить одну деликатную проблему. Но как только на кухне появился папа, я попыталась остановиться, заставила себя отключить многозадачность.

— Ты хочешь в этом пойти в школу? — спросил папа.

— Я хочу в этом пойти на пробежку, — ответила я.

— В такую жару? Возьми с собой воды.

Я махнула лопаткой в сторону кухонного стола, где рядом с солонкой и перечницей стояли две бутылки воды.

— Хорошо.

— Блинчики? — спросила я. — Фруктовый салат? У нас осталось немного с вечера.

— Пожалуйста.

Я скинула на тарелку блинчик и протянула папе. Потом снова добавила масла, налила тесто и начала орудовать сковородкой, чтобы распределить всё тесто тонким слоем по поверхности.

— В это время тебя обычно уже нет, и возвращаешься ты довольно поздно.

— Пытаюсь выполнять свои обязанности дочери, — сказала я. — А ещё хочу поговорить.

— Хорошо. Я люблю говорить, — ответил он. — Только если это не тот самый разговор, которого мы оба ждали.

Он поморщился, когда садился за стол: ранение всё ещё давало о себе знать.

— Нет, это не он, — подтвердила я.

— Ага, — вздохнул отец, внимательно разглядывая меня. Выглядел он спокойным.

— Я думала… Я, наверное, не вернусь в школу, — я посмотрела на блинчик, ткнула его лопаткой, убедилась, что тот достаточно прожарился, и перевернула его.

Я слышала, как папа налил себе апельсиновый сок. Мухи, притаившиеся на карнизе и на полке между кулинарными книгами, увидели неясное движение, когда он, прежде чем заговорить, поднес стакан ко рту и немного отпил:

— Это полтора месяца занятий. Все будут догонять программу, не только ты. Лучших условий и пожелать было нельзя. Новое окружение, новые люди, новые возможности. И новая ты.

— Новая я, — эхом повторила я.

Стряхнув блинчик на тарелку, я положила на него недавно размороженную чернику и добавила ложку сливок. Я завернула блинчик, положила рядом немного салата, взяла кружку чая, стоявшую у плиты, и села напротив папы.

Он сильно постарел. Две серьезных травмы, от одной из которых он всё ещё не совсем оправился, и в придачу огромный стресс, причиной которого частично была я. Всё это прибавляло ему лет. Я испытала нежность, смешанную с чувством вины.

— Если бы я попросил, ты бы пошла? — спросил он. — Гипотетически.

— Если бы ты попросил, то пошла бы, — подтвердила я. — Но это не то место, где я хотела бы сейчас быть.

Папа кивнул, съел кусочек блинчика и смахнул крошку фруктового салата, прилипшую в уголке рта. Я потянулась за бумажными полотенцами, оторвала одно и передала ему.

— Спасибо, — сказал он. Но это был не ответ на мои слова.

Если бы он попросил, я вправду бы это сделала. Разобралась бы с делами, пересмотрела приоритеты, выкинула из головы несущественные задачи, изменила планы. Всё это отняло бы время, возникла бы масса проблем, появились бы дела, которые не удалось уладить, люди, которые остались бы без защиты… Но я бы на это пошла.

— И что ты тогда будешь делать?

— То же, что и сейчас. Буду работать, — сказала я. — Всё ещё надо расчищать город. За это неплохо платят, учитывая обстоятельства.

— Это тяжело, — сказал он.

— Я сильная, — сказала я, напрягая руку. Мышцы у меня были, но на моей тонкой руке они смотрелись весьма убого. Я расслабила руку. — Да и, в конце концов, там надо не только поднимать тяжести.

— Но это изматывает тебя. Не хочу сказать, что это плохая работа, нет, мы оба знаем, что сотни людей, работавших со мной раньше, теперь заняты тем же. Я и сам занимался этим. Но ты умна. Мы с твоей мамой думали, что ты поступишь в колледж. У нас и в мыслях не было, что ты даже не закончишь школу.

Он решил приплести сюда маму. Я вздохнула.

— Я закончу школу. Обещаю. Но я могу переждать год, учиться онлайн.

— Зачем? Зачем тратить полгода или год, если можно закончить десятый класс за два месяца? — папа не был расстроен или зол. Он был растерян.

Расстановка приоритетов, взвешивание вариантов действий и затрат. Если я буду проводить большую часть дня в школе, то всё остальное автоматически перейдёт на второй план.

— Как ты и говорил — я уже не та, что раньше, — ответила я.

Папа взглянул на меня, прямо в глаза, и я на секунду замерла. Этот внимательный, изучающий взгляд…

Он знает?

— Так и есть, — просто ответил он.

Не подтверждение моих опасений, но и не отрицание. Просто констатация факта, который мы оба знали.

— Если ты хочешь, чтобы я пошла, скажи мне. И я пойду. Ты мой папа. Скажешь мне сделать что-то — и моя обязанность это исполнить.

— Нет, — он покачал головой. — Мы оба знаем, что это не так.

Вместо ответа я откусила ещё один кусок блинчика.

— В любом родителе живёт маленький страх, что, возможно, в один прекрасный день его ребёнок поймет, что ты не всезнающ и не всесилен. И что он не обязан делать то, что ему сказано. Но ты живешь вместе с ребёнком бок о бок и, как родитель, привыкаешь себя вести так, будто у тебя есть власть. Ты веришь в это так же, как и твой ребёнок. Для некоторых — для большинства — эта уверенность в себе уходит, как только ребёнок становится подростком. Родитель превращается из самого важного человека в жизни в обузу.

— Ты никогда не был для меня обузой, — сказала я.

— Знаю, — ответил он. — Но это всё только усложняет, верно? Большинство семей переживают этот переход, это изменение постепенно. Шаг за шагом дети проверяют на прочность родительский авторитет, и не сразу узнают, насколько он хрупок. А что у нас? У меня не было времени, чтобы привыкнуть к этому. Всё решилось в одну ночь, за один разговор. Ты решила, что я больше не имею права голоса в твоей жизни.

— Но это не так, — то, что он сказал, встревожило меня сильнее, чем я могла выразить. — Я хочу, чтобы у тебя был голос. Ты можешь установить комендантский час или заставить меня пойти в школу, я послушаюсь. Буду ныть и спорить, но подчинюсь. Твой голос имеет значение.

Папа потянулся через кухонный стол, взял меня за руку, поднес к губам и мягко поцеловал пальцы.

Затем тихо произнес:

— Я надеюсь, что если когда-нибудь у тебя будет собственный ребенок, тебе не придётся слышать ничего подобного.