Червь

— Была Сплетница. И Рой.

Я вздрогнула.

— Я имел в виду, на долговременной основе, но давай поговорим об этом. Наверное, они говорили тебе: «Нет, ты не плохая, ты можешь быть хорошей».

— Да.

— Но ты им не поверила, разве нет, Амелия? Ты долгие годы говорила себе обратное. Ты плохой человек, ты обречена быть плохой, обстоятельствами и по зову крови. И даже несмотря на то, что ты не поверила им, поверь мне, когда я говорю тебе: нет, ты не хороший человек, но это нормально.

— Не нормально.

— Ты можешь так говорить, но ты веришь моим словам.

Новая пауза. Панацея не осмелилась ответить.

— Разве это честно? Ты не совершала никаких проступков, но в твоих венах течёт кровь преступника, и это определяет отношение твоей семьи к тебе. Ты угнетена чувствами, которые вызваны не твоими ошибками, ты приговорена к бесцветной жизни, жизни без радости, без удовольствия. Разве ты не заслужила следовать своим чувствам? Пятнадцать лет ты делала то, что хотели другие, делала то, что хотело общество. Разве ты не заработала право хотя бы однажды следовать своим желаниям?

— Звучит неубедительно, — сказала Панацея, но голос звучал неуверенно.

— Я понимаю. Поэтому и предлагаю сделку. Если ты захочешь попробовать, то мы сдадимся.

— Что?

— Я даже не хочу, чтобы ты сделала это сейчас. Просто посмотри мне в глаза и искренне пообещай, что ты это сделаешь. Ты отбросишь все правила, которые установила. Мне всё равно, что ты сделаешь потом, можешь стереть память своей сестре, можешь покончить с собой, можешь бежать или охотиться на нас. Твоя сторона одержит победу.

— Разве мы уже не победили?

— Это спорно. Я по-настоящему наслаждаюсь текущей ситуацией. Всё просто замечательно, мы явно произвели впечатление.

— Сделка — это ловушка. Ты заставишь меня принять её, а потом убьёшь меня.

— Я мог бы, но не буду. Разве ты теряешь что-нибудь? Если я захочу убить тебя, то убью, неважно, что ты будешь говорить или делать. Три слова: «я это сделаю», и мы уходим из города.

Я едва не вскочила и не начала стрелять до того, как она примет то или иное решение. Мне пришлось убедить себя ждать, убедить себя, что они в любом случае не собираются уходить, что бы там ни говорили.

Потом я услышала, как в классе захрустело стекло под чьими-то ногами.

Учитывая, сколько времени я выжидала, мне нужно было воспользоваться этой возможностью. Сердце застучало, руки задрожали, несмотря на то, что я крепко сжимала рукоять пистолета. Сделав медленный выдох, я плавно поднялась на ноги и шагнула к проёму, целясь пистолетом через окошко в двери.

Они меня не услышали. Поэтому я смогла оценить обстановку и убедиться, что стреляю в тех, кого надо.

Это был музыкальный класс. Ряды сидений располагались на поднимающихся ступенями возвышениях, за которыми были окна с выбитыми стёклами, пол усыпан осколками. На нижнем «этаже» располагался подиум для учителя. Джек поднимался по ступеням к девушке. Я знала, что это Джек, потому что это был единственный мужчина. Он был окутан прозрачной пеленой белого дыма, одет в светло-серую футболку, покрытую пятнами крови, и чёрные джинсы, заправленные в ковбойские сапоги. На толстом кожаном ремне висело множество ножей, в том числе тесак мясника, стилет и нож с зазубренным лезвием.

Его подруга, Ампутация, стояла в углу комнаты, справа от меня. Я заметила край платья, фартук с инструментами и пробирками в карманах, длинные светлые кудряшки с завитками и такое же облако белого дыма вокруг, расползающееся по комнате. Она была почти скрыта стеной и полками, которые стояли за подиумом. Было крайне неудобно стрелять в неё. Если бы я знала, что она там, то могла бы проползти к дальней двери и застрелить её в упор.

Панацея стояла у дальней стены помещения, в самой высокой точке. У неё были каштановые волосы, развевающиеся от ветерка, проникавшего из разбитых окон, на голове — кепка с плоским верхом. Она была одета в майку и камуфляжные штаны, лицо покрывали веснушки. В глаза бросалось выражение страха на лице, которое отмечало её как жертву, а не как угрозу.

Методом исключения получалось, что нечто позади неё — это её сестра. По форме оно напоминало гроб, хотя явно было сделано из чего-то живого. Словно массивный кусок плоти, имеющий приблизительно ромбовидную форму, покрытый мозолистыми роговыми шишками и наростами, похожими на ногти, которые защищали и укрепляли края. На ближней ко мне стороне, словно огромный костяной нарост, выступало лицо девушки. Оно было неподвижным, точёным, с локонами длинных вьющихся волос, которые спадали со сторон ромба. «Сестра» плавала в воздухе на высоте полуметра над полом.

Я несколько растерялась от увиденного и едва не забыла, что хотела сделать. Я коротко вдохнула, затем вместе с медленным выдохом направила пистолет на Джека и надавила на спусковой крючок.

Я мысленно готовилась к тому, чтобы разрядить пистолет в Джека или Ампутацию, но забыла об отдаче. Первая пуля сразила Джека, моя рука дернулась — и вторая пуля ушла в потолок. Изначальная задумка — “стрелять, несмотря ни на что” — потеряла смысл.

Я распахнула дверь и повернулась вправо, чтобы открыть огонь по Ампутации, но рука онемела, а её реакция была быстрой. Я не успела выстрелить, она уже открыла дверь с другой стороны комнаты и бросилась в коридор.

У меня была всего доля секунды, чтобы решить, гнаться мне за ней или отправиться за Джеком. Я взглянула на Панацею, она ошарашенно смотрела на происходящее. Затем, словно зрительный контакт вывел её из ступора, она бросилась к Джеку, выставив вперёд руку. Он вслепую взмахнул ножом, и она испуганно замерла. Затем развернулась и бросилась к сестре.

Джек не выбыл из строя. Попадание пули сбило его с ног, но, похоже, даже не ранило. Он мгновенно вскочил на ноги, развернувшись на сто восемьдесят градусов лицом ко мне, с ножом наготове.

Я нырнула обратно за дверь. Нож нанёс скользящий удар по спине. Он не смог пробить костюм.

Странно, но когда я оказалась в коридоре спиной к стене, то почувствовала, что должна сражаться с Джеком, хотя было бы удобнее погнаться за Ампутацией.

— Проснись, — я услышала голос Панацеи. Она добавила что-то ещё, чего я не расслышала.

Меня будто толкнули, и я замерла, потрясенная неизвестно откуда нахлынувшими чувствами. Я потеряла дар речи, хотя сказать мне было нечего. Я словно стояла на самом краю Большого Каньона, и любое движение, даже маленький шаг назад в направлении надежной земли гарантированно отправит меня в падение к неминуемой смерти.

Парящая конструкция из плоти проломилась через дверной проём вслед за Ампутацией. Костяная маска была поднята вверх, словно открытая крышка, под ней виднелась прозрачная оболочка, содержащая желеобразную жидкость и девочку-подростка со светлыми волосами.

Глаза были открыты, но она находилась в полусне. Волосы развевались, парили в жидкости, которая казалась гуще воды. Руки были вытянуты в стороны, но ладони и нижняя часть тела была спрятана в окружавшей её плоти. Края капсулы, развёрнутые вокруг лица, были изогнуты вперёд, словно бычьи рога.

Если её сестра бросится на меня, я не смогу защититься. Я стояла, как олень в свете автомобильных фар, не способная думать или заставить себя двигаться.

Она медленно повернулась в воздухе, словно собираясь с мыслями. Вначале потихоньку, грузно, затем с ускорением она понеслась за Ампутацией, ударяясь о стены и разрывая гипсокартонные перегородки, плитку и оконные рамы, когда инерция заносила её чересчур далеко, либо когда она слишком рано сворачивала за угол.

Я слышала, как Ампутация, убегая, смеялась детским ликующим смехом.