Червь

Пауза.

— Её убил ты?

— Нет. Я хочу сказать, что Маркиз не убил бы девочку ни при каких условиях. Это одно из правил, которые он установил для себя. Если бы он собирался нарушить это правило, то он сделал бы это, когда я пытался сломать его.

— Всеотец перед смертью назначил цену за мою голову, потому что Маркиз убил его дочь. Потому что… Вот как я узнала об отце. Когда Дракон написала Кэрол.

— Кэрол… Ах да, Брандиш. Что ж, мне думается, либо Дракон манипулировала тобой, либо отец манипулировал Драконом, чтобы передать тебе сообщение.

— Сообщение?

— О том, что он существует, о том, где он. Возможно, Маркиз пытался найти способ остаться в памяти у своего ребёнка. Он был старомоден. Вполне логично, что он ищет бессмертия в своём потомстве.

— Это глупо, — вмешалась Ампутация. — Зачем делать такое, когда кто-то типа меня может сделать человека бессмертным по-настоящему?

— Тихо ты. Дошей свои раны, пока я говорю с Амелией.

— Ладно, — сказала Ампутация. Её голос прозвучал в то же самое время, как Панацея начала говорить:

— Прекрати называть меня так. Это не моё имя.

— Правда?

Снова тишина.

— Ты дочь своего отца. Вы связаны правилами, которые сами для себя установили. Его правила определяли его поведение, границы, в которых он работал, цели, которых он добивался, и методы, которые он использовал. Они защищали его не меньше, чем его сила. Я думаю, что твои правила — твоя слабость. Вместо того, чтобы направлять тебя, они заставляют метаться, и сейчас тебе не на кого и не на что опереться. Здесь только твоя сестра, и мы оба знаем, почему она с тобой.

Сестра. Я сделала мысленную пометку. В комнате четыре человека.

— Я… откуда ты это знаешь?

— Кое-что выловила наша чтец эмоций. Остальное я выяснил сам. Как ты можешь догадаться, я разбираюсь в сломленных личностях.

Ампутация хихикнула.

Мне не нравилось, к чему всё идет. Я осмотрела двери дальше по коридору. В верхней части каждой двери раньше было окошко, но сейчас от них остались только отдельные осколки, разбитые стекла усеивали пол. Было бы здорово, если бы что-нибудь вдруг неожиданно отвлекло их внимание или если бы у них начался какой-нибудь жаркий спор. Тогда я смогу встать, подойти к окошку, прицелиться и выстрелить. Разрядить обойму в Джека и Ампутацию.

Или же я промахнусь, и мучительная смерть ждёт Панацею, её сестру и меня. Если я хочу что-нибудь провернуть, мне очень нужно их отвлечь.

— Я не… я не настолько сломлена. Я не чудовище, — возразила Панацея и запоздало добавила: — Без обид.

— Меня называли и похуже. Мне почти нравится, когда меня называют чудовищем. Словно ты перерос человечность и стал легендарным персонажем.

— Легендарным.

— Да, по словам Душечки, могут произойти разрушения, о которых будут слагать легенды.

— Что?

— Она недавно сообщила мне, что я стану причиной конца света. Не вполне понятно, как или когда… Возможно, я стану бабочкой, взмах крыльев которой через цепочку причин и следствий породит ураган.

— Я не хочу конца света, — сказала Ампутация. — Наш мир прикольный.

— Да, но мы не обязаны погибнуть вместе со всеми. Всегда будут выжившие.

— Точно.

— И возникает интересная возможность. После того, как все погибнут, будет новое начало. А кто лучше тебя и Манекена сможет из остатков старого сотворить новый мир?

— И Амелии?

— И Амелии, если она захочет. Мы сможем стать богами в новом мире.

— Ты псих, — пробормотала Панацея.

— Согласно исследованиям, пациенты с клинической депрессией склонны к более точным оценкам реальности по сравнению со средним индивидуумом. Мы лжем себе, слои лжи и самоубеждений накладываются друг на друга, скрывая от нас мир, заполненный болью и страданиями. Мы надеваем на себя шоры. Тот, кто избавляется от иллюзии, либо срывается в депрессию, либо ломается и сходит с ума. Может быть, я псих именно потому, что вижу суть вещей более ясно?

— Нет, — тихо сказала Панацея. — Э-э… ты не убьёшь меня, если я буду спорить?

— Скорее убью, если ты не будешь.

— Дело не в том, что ты смотришь на вещи более ясно. Я думаю, твой взгляд искажён.

— За миллионы поколений, которые предшествовали твоему рождению, сколько твоих предков достигли успеха только потому, что они были жестоки к другим, лгали, жульничали, крали у родни, предавали братьев и сестёр, воевали с соседями, убивали? Мы знаем о Маркизе, он один из них.

«А сколько людей достигли успеха, потому что они работали сообща?» — подумала я.

Джек, вероятно, знал, как возразить на мой вопрос, но я не собиралась вступать в разговор, а Панацея не спрашивала. Она молчала.

Я сидела сжавшись, готовая подорваться и стрелять при первой же возможности. Подойдет любой повод. Подойдёт что угодно.

Я мысленно воспроизвела движения, шаги, которые нужно сделать, прежде чем открыть огонь, и осознала, что осколки стекла на земле между мной и дверью выдадут меня ещё до выстрела. Медленно, осторожно я начала сметать осколки в сторону, прислушиваясь к разговору в надежде услышать повод к началу действия.

— Выживают наиболее приспособленные. Звучит вполне прилично, но, в действительности, это сотни, тысячи лет жестоких, грязных актов насилия, миллиарды событий, от которых ты захотела бы отвернуться, если бы присутствовала там лично. Именно они сделали тебя такой, какая ты есть. Мы носим маски, мы притворяемся хорошими, мы протягиваем руку помощи другим, но исключительно из корыстных причин, поскольку мы всё те же жестокие, сладострастные, алчные, эгоистичные обезьяны. Глубоко внутри мы все — чудовища.

Снова пауза, когда, похоже, происходило что-то, что я не могла увидеть. Джек издал сухой смешок:

— Я попал в точку?

— Я… не такой человек. Не чудовище. Я убила бы себя раньше, чем стала такой.

— Но ты понимаешь, как ты можешь стать такой же, как мы. Это даже не очень сложно. Просто… избавься от своих правил. Ты получишь всё, что захочешь.

— Но только не семью.

— Нет, и семью тоже, — вклинилась Ампутация.

— Вы убиваете друг друга. Это не семья.

— Ты мешаешь нашему разговору, Ампутация, — упрекнул Джек девочку. — Амелия, когда я говорю, что ты можешь иметь всё, что захочешь, то имею в виду, что ты можешь жить без чувства вины, без стыда, и твоя сестра сможет быть рядом с тобой. Никаких мучительных сомнений, никаких гнетущих чувств. Разве ты не мечтала ночами, лёжа в постели, о мире, где ты сможешь так жить? Я хочу сказать, что ты можешь получить всё это, и обещаю, что переход от тебя такой, какая ты сейчас, к такой, какой ты можешь быть, значительно короче, чем ты думаешь.

— Нет, — её отрицание звучало нерешительно.

— Амелия, ты можешь освободиться и полюбить жизнь впервые с тех пор, как ты была маленькой.

И вдруг её защита дрогнула:

— Я никогда так себя не чувствовала. Никогда не была беззаботной. Никогда, сколько я себя помню. Даже когда была ребёнком.

— Понятно. Твои первые воспоминания, о чём они? О доме Маркиза? Нет? О жизни в доме героев и героинь, которые стали твоей фальшивой семьёй? Ах, вижу, выражение лица изменилось. Должно быть, твои первые воспоминания были о том, как ты пыталась приспособиться к своему новому дому, к школе, к жизни без твоего папочки-суперзлодея. Когда ты с этим справилась, у тебя появились другие заботы. Я думаю, семья всегда была отдалена от тебя, ты пыталась угодить им, быть хорошей девочкой, но это в принципе не могло помочь. Только приводило к разочарованию.

— Ты говоришь как Сплетница. И это не комплимент.

— Я не получал способности понимать людей, а научился этому сам, уверяю тебя. Большинство заключений, к которым я пришел, я вывел из подсказок, которые ты мне дала. Язык тела, интонации, мелкие подробности, о которых ты говорила. Я разбираюсь в этом, знаю, на что обращать внимание, потому что я уже встречал таких как ты. Вот что я тебе предлагаю. Шанс впервые в жизни оказаться среди подобных тебе людей, шанс обрести саму себя, иметь всё, что ты хочешь, и быть со мной. Я думаю, ты никогда не была рядом с тем, кто действительно обращал на тебя внимание.