Червь

Доктор Мама была настолько безобидна, что выглядела как пустое место. Лишь тень среди линий, расходящихся спиралями от неживых предметов в комнате, которые вспыхивали разными цветами.

Контесса стояла неподвижно, но её окружали признаки угрозы. Пары её дыхания клубились в воздухе, словно в морозную погоду, но это был лишь способ передать исходившую от неё опасность. Подсвечены были губы, глаза, руки.

Опасной была и Хранительница. Она была одновременно здесь и нигде, заполняла всё пространство комплекса, перемещая не физическую оболочку, которой у неё и не было, а лишь фокус своего внимания, словно это был материальный объект.

Телекинетический удар позволит ему отодвинуть её в сторону. Контесса же… Контессу ему не одолеть. Ему раньше не доводилось пользоваться именно этой предсказательной способностью, однако, это было очевидно.

Сила предвидения, ставшая, очевидно, в этих обстоятельствах бесполезной, угасла. На её месте начала проявляться другая. Что-то неопределённое, но достаточно мощное, чтобы при необходимости сравнять с землёй весь комплекс.

Столь же бесполезно. У неё есть ответ и на это. Способность видеть опасность в виде цветов исчезла не сразу, медленно угасая по мере того, как её место занимала новая сила. Потускнение цвета вокруг Контессы объяснялось исключительно ослаблением предсказательной силы, а не снижением самой опасности.

Обрывки мыслей. Он был зол, и агент отреагировал на желание в отместку навредить им, но сам он никогда не поддался бы подобному импульсу. Неспособность агента понимать разницу между желанием и намерением порядком раздражала.

— Повторите, что вы сказали, — произнёс он, позволив голосу вибрировать от вздымающейся в нём силы.

— Я не могу с чистой совестью выдать тебе ещё одну усиливающую дозу. Они становятся всё менее результативны как по длительности, так и по силе эффекта.

— Но эффект всё ещё есть, — возразил он. — Малый или нет, но он есть. Губители нападают каждые два месяца. Париж был всего две недели назад. Вы не можете отрицать, что я внёс свой вклад.

— Тот бой выиграл Сын, Эйдолон, — ответила Доктор. Голос её звучал мягко, покровительственно.

Он сжал и расслабил кулаки.

— Вы не можете так поступить. Количество тех жизней, что я спасаю…

— Оно существенно.

— Вы просите меня бросить их умирать, Доктор, — процедил он. — Готовы ли вы сказать мне это, глядя в глаза? Не смейте предавать меня, заявляя, что теперь мы идем наперекор всему, ради чего работали.

— Я прошу тебя оставить это другим. Каждая доза, которую мы даём тебе — это рецепт, который не получил кто-то ещё.

— Вы раньше ничего не говорили про ограниченность продукта, — заметил он.

«Я точно знаю, что он не ограничен. Прикинул цифры с помощью силы.»

— Он не ограничен. Не настолько, чтобы закончиться в обозримом будущем.

— Тогда я не вижу проблемы, — он подался вперёд и опёрся на край стола.

— На создание каждого состава требуется некоторое время. Сбор сырья, подстройка баланса — двенадцать минут в лучшем случае. До тридцати — в плохом. И это только чтобы создать усиливающий состав, который не продержится и двух дней? Который на десять процентов усилит твои способности и сократит время их проявления? И это в идеальном раскладе.

— В этом есть смысл! — он прорычал последнее слово.

— В какой-то момент это должно прекратиться, Эйдолон. Я вынуждена провести черту и сказать, что с определённого момента тебе придётся приспосабливаться. Что выдача рецепта кому-то другому ради шанса один на тысячу, что мы получим нечто полезное, лучше, чем минимальное усиление твоих способностей.

— Вы не можете вот… — Эйдолон покачал головой и сменил тактику. — Доктор. Я всегда был с вами заодно. Вы рассказали мне об истинных целях, об экспериментах, я оставался верным, я понимал. Я знаю, чему мы противостоим. Темпы прироста паралюдей, количество злодеев, Губители, конец света…

— Я не спорю с этим, — сказала Доктор. — Я говорю, что такой путь эффективнее, а нам сейчас нужно быть эффективными.

— Нужно быть эффективнее? Кто это сказал?

— Контесса.

— Нахуй Контессу! — он использовал телекинетическую силу и рубанул рукой в сторону. Стол сорвался с места, словно пуля…

…и остановился за волосок от стены.

Хранительница, невидимая для всех его обычных чувств, мягко опустила стол на землю.

Эйдолон повесил голову.

Когда-то давно, она не сумела бы его остановить. В случае необходимости, он и сейчас смог бы ей противостоять, прогнать Хранительницу — он видел линии атаки. Но это было не важно. Лишь очередное напоминание о том, насколько он становился слабее.

Доктор заговорила снова.

— Я должна была послушать её раньше, но вокруг всей ситуации было слишком много слепых пятен. Губители, конец света, рецепты — всё то, что она не видит. Я не торопилась, говорила себе, что не откажу тебе до следующего нападения Симург, чтобы гарантировать, что ты сможешь минимизировать ущерб, что сможешь восстановиться и приспособиться хотя бы в те несколько месяцев, пока она не появится снова.

Он медленно покачал головой.

— Гильдия нашла технаря со способностью к массовому производству. Всё указывает на то, что они сами по себе станут существенной силой. Мы не будем беспомощны.

— Нет, — сказал он.

— Так будет лучше, Эйдолон.

— Если это вопрос трудовых ресурсов, то можем ли мы разделить задачу? Приставить больше людей к изготовлению составов?

— Риск того не стоит. Возможна ситуация аналогичная Мантону.

— Но с помощью сил Контессы?

— Она не сумела предугадать или предотвратить появление Сибири. Это слепое пятно. Если нам и приходится рисковать, то нужно делать это с умом и тогда, когда это действительно необходимо: при создании отклонений, особых случаев и тому подобного.

— Вы просили меня довериться вам, и я вам доверился. Вы просили верности, я проявил её. Вы просили жертву, и я её принёс. Я согласился на роль второго в Протекторате, потому что это было нужно вам.

— Это было нужно Александрии.

Эйдолон покачал головой.

— Давайте не будем притворяться.

Доктор немного помолчала, затем медленно кивнула.

— Справедливо.

— Когда дерьмо попало на вентилятор, когда мой клон разгласил широкой публике всю подноготную, я снова принёс жертвы. Я ушёл из Протектората, чтобы сохранить его. Я отказался абсолютно от всего!

— И боюсь, мне придётся попросить тебя отказаться ещё и от этого.

— Это всё, что у меня осталось, — тихо проговорил он. — Это моя карьера, моя жизнь. Моё наследие. У кого-то есть дети, родные плоть и кровь, способ продолжить их собственное имя и сохранить о себе память. Я отказался от этого, ради вашего блага. Ради блага мира. Я не стал заводить детей, потому что больше всего на свете желал спасать жизни, и если я с этим и смирился, то только потому, что сказал себе — именно это будет моим наследием.

Он осознал, что уставился в пол, и поднял голову, чтобы посмотреть Доктору в глаза. Ей удавалось выглядеть сочувствующе. И это ранило.

— Я не… Стать знаменитым никогда не было моей самоцелью. Я не завидовал статусу Легенды в Протекторате, никогда не ставил свой собственный статус или что-то подобное превыше спасения жизней. Поймите это.

— О, я понимаю, — сказала Доктор. — Работа не всегда была приятной, но ты ни разу не дрогнул.

Он стянул маску, позволяя капюшону свалиться на плечи. Лицо его на мгновение отразилось в металле укрепленной накладки. Невзрачное, с обвисшими щеками и множеством морщин от постоянного стресса — нос и уши были слишком большими, а голова уже начинала лысеть.