Страница 223 из 242
Из стен вырастали тени. Они ползли по полу, шевелились у его ног, и с каждым новым вдохом они формировались чётче. Это были уши — десятки ушей, чёрных, без плоти, без структуры. Они как будто не воспринимали звуки, а производили их.
Шёпот усиливался.
— Ты не должен был говорить первым, — тянул голос, медленно, с лаской, с тем холодным вниманием, с каким хирург тянет скальпель к коже.
Горловой замер. Ему казалось, что если он сейчас пошевелится, его уши лопнут — как волдыри. И в этом звуке, в этом лопающемся «чпок» он услышит не боль, а ещё одну фразу. Ещё один зов.
«Изолятор. Это же изолятор. Они заперли меня здесь. Чтобы остановить…».
Но что?
Шорох за стенами. Монстры. Их кости трещали, как сухие сучья под тяжестью чего-то большого. Они не входили. Только слушали.
Он знал: они тоже начали слышать.
— Не надо, — прохрипел он. — Пожалуйста… если я замолчу… если я… перестану слушать…
Но уши росли. С каждой минутой. Они тянулись вдоль черепа, по шее, вниз. Распухали, как опухоли, как мясистые разрезы, в которых жили звуки. Воздух в изоляторе вибрировал, и с каждым новым шёпотом он чувствовал, как слова входят внутрь. Не в голову. Глубже.
— Ты теперь проводник, — сказал голос. — Через тебя они слышат. Через тебя они знают.
Он сжал голову. Пальцы провалились внутрь мягкой, рыхлой ткани. Кожа отслаивалась, оставляя за собой тёплые, дышащие слои. Шёпот был повсюду.
Снаружи задвигались монстры. Один из них издал короткий, рваный крик. Он звучал неестественно — не как предупреждение, не как призыв. Это был… ответ.
— Они слышат, — сказал голос. — Даже те, кто не хотел.
Тени на полу начали двигаться. Формироваться. Уши. Они росли, точно как его собственные. Камера становилась полем слуха. Всё пространство превращалось в орган. Ад начал слушать сам себя.
— Помогите… — прохрипел он. — Кто-нибудь… пусть изолятор… закроется сильнее…
В Молчащих залах, где ещё недавно царила абсолютная тишина, регистраторы зафиксировали всплеск. Их тела пошли трещинами. Некоторые рассыпались. Один из них попытался выцарапать уши из собственного черепа — слишком поздно.
Ранг Седьмой не двигался. Его глаз, массивный, живущий, вросший в стену, треснул ещё сильнее. Через эту трещину проникло эхо. Он уже ничего не мог остановить.
— Скажи им, — прошептал голос. — Скажи им, что изоляция не спасёт. Скажи им, что ты уже снаружи.
— Я не… — Горловой захрипел. Его голос не был его. — Я не хочу быть этим…
— Но ты уже стал, — сказал голос.
И за дверью — в чёрном, за пределами камеры, из самого туннеля, где ничего не должно было быть — прозвучал звонок.
Медленный, тяжёлый.
Один. Два. Три.
Уши Горлового задрожали. Тени снаружи зашевелились. Один из монстров упал, извиваясь. Из его глаз начали вытекать чернила.
Голос больше не шептал. Он звучал в унисон с колоколом, с каждым новым звонком усиливаясь. И Горловой понял: изолятор не сдержал.
Он был проводником.
И всё, что оставалось — слушать.
Изолятор дрожал.
Не как в момент удара или обвала — не физически. Он дрожал, как дрожит человек, когда слышит своё имя, произнесённое шёпотом в тишине, где никого нет. Стены — из плотной, серо-красной ткани, проросшие сетью капилляров и трещин — больше не сдерживали звук. Тонкие надрывы на их поверхности вибрировали, пульсировали в такт тому, что звучало за пределами камеры.
Звонок.
Глухой. Прерывистый. Звук старого, аналогового телефона. Он не имел права проходить через барьер. Не должен был. Сама ткань изолятора была выращена для глушения внешнего. Но он проник.
Горловой сидел в углу, голова уткнута в грудь. Уши — теперь вздувшиеся, как внутренности, вывернутые наружу — трещали. От них к плечам тянулись ленты кожи, отслоившиеся, мокрые от слизи. Он не двигался. Только слушал.
— Нет… — прошептал он, не поднимая головы. — Это не… должно быть слышно…
Ему хотелось верить, что это — остаточный шум. Эхо внутри черепа. Фантомный отклик от предыдущего заражения. Но звонок повторился. Чётко, определённо, раздельно. Прошёл через плоть. Как сквозь воду.
— Они усиливают сигнал, — раздался голос. Спокойный. Приглушённый. — Всё, что ты принял, теперь выходит обратно.
Горловой закрыл уши — попытался. Его руки соскользнули по рыхлой, кровящей ткани. Уши откликнулись болью. Но не остановились.
— Прошу… — прохрипел он. — Останови. Ты не должен быть здесь.
— А ты не должен был слышать, — ответил голос. — Но ты услышал.
Снаружи изолятора монстры сбились в полукруг. Они не двигались, только стояли, шевелясь мелко, будто волны. Их глаза — чернильные, без белков — отражали дрожь, исходящую от стены. Искажённые фигуры начали хрустеть: в их груди, у плеч, под кожей — начали формироваться трубки. Их тени отбрасывались на землю, как сплетённые кабели.
Звонок прозвучал снова. Громче. Он не просто прошёл через плоть — он прорезал её.
Горловой вскрикнул.
Его уши дрогнули, и в этот миг из их трещин хлынула вязкая субстанция — не кровь, не гной, не чернила, а звук. Теплый. Мерзкий. Звонок продолжался, пока из трещин не начали вырастать тонкие, дрожащие отростки, напоминающие провода.
— Я… больше не изолирован, — прошептал он, и его голос дрожал. — Стены… больше не держат.
— Теперь ты часть сигнала, — сказал голос. — И он расширяется.
Снаружи один из монстров начал биться в конвульсиях. Из его рта выскользнул отросток, по форме напоминавший язычок телефонной трубки. Он вскрикнул — голосом Горлового.
— Прекратите! — закричал Горловой, и от его крика потолок изолятора пошёл сетью тонких трещин.
В Молчащих залах жёглые сорвались с мест. Их тела зафиксировали сигнал. У многих из них трещины пошли по шее, по лицу. Кто-то рухнул. Кто-то смеялся. Один из них произнёс фразу:
— Теперь они слышат нас.
Ранг Седьмой медленно открыл глаз. Его радужка теперь колебалась, будто в ней звучал звонок.
А в изоляторе тьма стала плотнее. Шорохи усилились. Стены издавали всхлипы, как если бы пытались зажить сами собой — но было поздно.
Голос повторил:
— Теперь они слышат тебя тоже.
Тени в коридоре начали формироваться в трубки. Сотни. Тысячи. Они пульсировали, дышали, сливались со стенами, ползли по плоти коридора, направляясь к более высоким уровням.
Горловой упал на пол. Уши больше не трещали — они вытянулись, и в них уже формировались слова. Он слышал звонки, эхом отражённые в собственной голове. Голос звучал всё ближе, всё чище.
Он закрыл глаза.
— Я… просто хотел молчания…
В ответ прозвучал короткий, резкий сигнал соединения. Затем — щелчок.