Чтение запрещено

Связь установлена.

***

Зал Регистраторов не имел окон.

Он никогда не нуждался в них. Свет там не был нужен: металлические панели, вросшие в плоть стен, светились от внутреннего напряжения, от треска информации, текущей по ним, как кровь. Воздух вибрировал от едва различимого шёпота, и каждый, кто хоть раз входил в зал, учился дышать реже. Запах гноя и чернил стоял здесь постоянно, въедаясь в слизистые, оставляя послевкусие бумаги, которую кто-то поджёг, не дождавшись слов.

Регистратор стоял у одной из панелей. Его тело, высокий, худой каркас, покрытый сетью трещин, шевелилось только тогда, когда сквозь металл проходила очередная запись. Перо — обломок кости, зажатый в суставчатом пальце — скрипело по внутренней стороне его руки. Он писал на себе. Как всегда. Как положено.

Сегодня кожа дрожала.

— Что-то… изменилось, — прохрипел он, не отрывая взгляда от панели. — Оно идёт… не через нас.

Остальные регистраторы шуршали рядом. Их движения были сухими, механическими, как у насекомых. Они писали, не поднимая глаз. Но сейчас — писали медленно. С разрывами. Некоторые замирали.

Из темноты зала поднимались тени. Они шевелились в углах, стекались по полу, обволакивая кабели, перетекали к панелям. И там, где раньше была только дрожь света, вдруг начали появляться буквы.

Одна. Потом ещё одна.

КУ

РГ

АН

Регистратор застыл.

Перо выскользнуло из пальцев, с глухим стуком упав на плиту из живой кости. Он смотрел на панель, не моргая, даже не пытаясь отвернуться. Пульс в чернильных жилах пошёл быстрее. Панель светилась всё ярче.

КУРГАН.

Слово повторилось.

КУРГАН. КУРГАН. КУРГАН.

— Этого… не было в протоколах, — прошептал он.

Трещина на его груди расползлась шире. По ней начала проступать та же фраза. Буквы как будто выжигались изнутри, чёрным шрамом. Остальные регистраторы начали кричать. Их голоса трещали, вырывались из глоток с хрустом, с треском сломанных позвонков. Один из них ударился о панель, и на ней, в отскоке плоти, осталась та же надпись.

— Это не наше… — прошептал Регистратор.

Но было поздно. Панели заполнились. Они пульсировали, повторяя фразу, и тени, шевелящиеся у стен, начали складываться в буквы. Они не просто повторяли — они формировали слово, вытягивая его из темноты. Монстры, стоящие в нишах, начали извиваться, хватаясь за головы. Их глаза — чернильные, пустые — расплывались.

Из-за панелей, из туннеля, доносился звонок. Глухой, тяжёлый, как набат. Он проходил сквозь металл, сквозь плоть, как нож. С каждым новым ударом буквы на панелях вспыхивали сильнее.

КУРГАН.

Голос шептал:

— Теперь они слышат вас тоже.

Регистратор отступил на шаг, но натолкнулся на другого. Их тела соприкоснулись, и оба вздрогнули, как от удара током. Внутри — в голове, в груди, в коже — зазвучал звон. Он был… знакомым. Неправильным. Из… другого места.

— Курган — это… — он замолчал, не находя слов. Не хотел их находить.

— Это верхний мир, — прошептал голос, уже внутри.

Ранг Седьмой наблюдал. Его глаз трещал. Он видел, как заражаются панели. Как внизу регистраторы теряют контроль. Он не вмешивался. Он знал: поздно.

Фраза на панелях была не записью. Не трансляцией.

Это был ответ.

И Ад больше не был замкнут.