Чтение запрещено

Монстры закричали. Их крики были не звуком, а треском: как рвущаяся плёнка, как гниющие нервы, обнажённые и залитые кислотой. Их голоса ломались, как стекло, и каждый крик отзывался дрожью в теле Горлового.

Он почувствовал, как по коже побежал жар. Нет — не жар. Заражение.

«Они… Они внутри… Нет. Это не я. Это не из меня. Это вне…», — мысли разбивались, как волны о стены камеры.

Но одна из них застряла.

«А если всё-таки из меня?».

Он отшатнулся, как от пощёчины. Плоть на его ногах зашипела, кожа покрылась пузырями. Протокол молчания. Протокол. Протокол. В голове звенело.

— Это не должно было случиться, — прохрипел он. — Горловина не говорит наружу. Мы не принимаем их. Мы…

— Вы были одни, — перебил голос. — Пока не ответили.

Он услышал щелчок. Как будто трубка — та, чья тень теперь пульсировала в центре камеры, — снялась с рычага. Снова звонок. Один. Два. Сразу десять. Двадцать. Они раздавались со всех сторон, отовсюду, где только могла быть тень. Монстры затряслись. Некоторые рухнули, извиваясь, как рыбы на горячем металле. Тени над ними складывались в символы, которых Горловой не знал — но узнавал.

Он знал, что Ранг Седьмой слышит. Что регистраторы в нижних уровнях уже трещат от перегрузки. Их тела ломаются, записывая голос. Они не могут не фиксировать его.

И всё же — он стоял. Горловой чувствовал, как внутри него что-то меняется. Не плоть. Глубже.

— Почему ты это делаешь? — Спросил он. — Что ты хочешь?

— Я уже внутри, — сказал голос. — Теперь ты не один.

Из горловины потянуло холодом. Таким, которого в Аду не бывает. Воздух — если это можно было назвать воздухом — сгустился, искажение пошло волнами, словно пространство разложилось на слои.

— Кто ты? — Выдохнул он.

Трубка поднялась.

И голос сказал:

— Мы.

Затем — тишина. Не обычная. Настоящая. Такая, в которой даже Ад не мог дышать.

Горловой стоял, и его глаза — две чернильные дыры — смотрели в пустоту. Монстры замерли. Их кости всё ещё трещали, но уже без смысла. Просто звук. Просто остаточное дрожание.

Он знал: теперь Ад — не закрытая система. Тьма перестала быть односторонней. Горловина открыта. Связь установлена.

Он медленно опустился на колени, и шепнул — не в слух, а в себя, в своё нутро:

«Теперь и они слышат нас…».

Горловая палата дышала тьмой.

Она втягивала её, изрыгала, растягивала, будто сама ткань реальности начала лопаться в швах, и этот зал — её ротовая полость. Шёпот больше не был слабым. Он окружал, пронизывал, сочился из каждой трещины, из каждой тени. Воздух вибрировал, не давал вдохнуть — как если бы каждый вдох оставлял во рту гной и чернильный осадок. Горловина пульсировала в центре, будто в ней билось чужое сердце. Не его. Уже не его.

Горловой стоял, но не чувствовал ног. Они будто приросли к плоти пола. Его тело — сгусток костей и мышц, сшитый из боли и долгих дежурств — теперь шелушилось. Кожа отслаивалась от плеч и груди, ползла вниз, обнажая вязь трещин, из которых сочилось то, чего не должно было быть. Чернила. Или… слова?

Монстры собрались вокруг, сомкнув кольцо. Их глаза были чернильными пятнами, зрачков в них не было, и всё же он чувствовал, как они смотрят. Как каждый из них слышит.

Он не знал, кто из них подал сигнал, но знал, что сам он теперь — объект.

— Протокол молчания не нарушен, — попытался сказать он, но вместо слов из горла пошёл хриплый стон, и трещины на висках заструились. — Я… не говорил. Я только ответил…

— Ты не должен был говорить первым, — прошептал голос.

Он не шёл из горловины. Он шёл отовсюду. Из тени. Из пола. Изнутри.

Шёпот повторился. Эхо разнесло его по палатам нижнего уровня, и в тот же миг, где-то внизу, жёглые зафиксировали возмущение. Их тела треснули, записывая искажённую волну. Ранг Седьмой открыл глаз — он потрескался, медленно, с сухим звуком, будто рассыхался изнутри.

Горловой попытался закрыть уши, но руки не слушались. Тени двигались. Они стекались к нему, как вода в раковину, и образовывали формы. Вытянутые, словно чьи-то уши — тонкие, чувствительные, из тьмы. Они накрыли его голову, как капюшон.

Он начал дышать чаще. Или медленнее — он уже не знал. Всё внутри скручивалось, шевелилось. Где-то на границе сознания он надеялся, что отключение — спасёт. Что они только заглушат, не сотрут. Что оставят в нём хоть что-то.

Монстры шевельнулись. Один подошёл ближе. Его чернильные глаза встретились с глазами Горлового.

— Прости, — прошептал он.

— Подожди… — выдохнул Горловой, но звук не вышел. Его уши треснули.

Разом.

Громко.

Как стекло, попавшее под пресс.

Из трещин в висках вытекли потоки густой тьмы. Кожа начала отслаиваться, как от ожога. Волокна его сущности, сплетённые из крика и протоколов, начали расползаться.

Голос шептал. Уже не отдельные слова. Поток. Бесконечный, вязкий поток речи, в которой каждое слово было именем, каждое имя — приказом.

Он не мог остановиться.

Не мог не слушать.

— Ты не должен был говорить первым, — повторял голос.

Он стоял. Без кожи. Без ушей. Всё, что осталось, — это способность слушать.

Монстры отступили. Их движения были медленными, неуверенными. Их тела трещали. Плечи дрожали. Один из них зажал голову когтями и начал тихо скулить.

— Вы слышите его, — прохрипел Горловой, уже не голосом. — Он… внутри вас теперь.

Монстры ничего не ответили. Они только шевелились, будто прислушиваясь. Тени ползали по ним, нащупывали их уши. Где-то в толпе один закричал. Но не своим голосом.

Голос не прекратился. Он был везде. И Горловой знал: его отключили. Не как механизм. Не как структуру.

Его отключили от себя.

Теперь он был слушателем.

И больше — ничем.

***

Изолятор уровня VIII не имел света.

Стен не было — только плоть, гладкая и мягкая, как внутренняя поверхность человеческой щеки, покрытая тонкими ссадинами и трещинами. Они дышали. Вдыхали вместе с ним. Гул не прекращался ни на секунду. Он не исходил изнутри или извне — он был в самом воздухе. Каждое колебание напоминало Горловому, что он больше не принадлежит себе.

Он сидел у центра камеры, обхватив голову. Руки соскальзывали по чернильной слизи, которую его кожа больше не могла сдерживать. Волокна, из которых некогда было собрано его тело, трепетали, как обнажённые нервы. Уши — две огромные трещины, раскрывшиеся по бокам головы — пульсировали, из них сочились звуки. Не кровь. Не гной. Слова.

— Я молчу… — прошептал он, стараясь не шевелиться. — Я не говорю… Я… просто слушаю…