Чтение запрещено

Глава 25: Перевёрнутый слух

Горловая палата пульсировала, будто в предсмертной агонии. Стены из плоти и заскорузлого металла дышали — едва заметно, но неумолимо, как легкие чудовища, которому давно следовало умереть. Из трещин сочилась чернильная влага, густая и тягучая, а воздух — если это можно было назвать воздухом — вибрировал, как струна, натянутая между мирами.

Звук. Гул. Он шёл из центра, из самой горловины — широкой, подрагивающей воронки, из которой будто вытекал сам мрак. Звук был неестественным, инородным, резонирующим на уровне костного мозга. Горловой, высоченный силуэт из слизи, скрученной плоти и обломков костей, замер перед этим оком Ада. Его глаза — две чернильные воронки — смотрели в бездну, его уши — глубокие трещины в висках — трепетали.

Он надеялся. Молча. Всё это время, с тех пор как ожили безликие тела, с тех пор как трещины поднялись с нижних уровней, он надеялся, что горловина не заговорит. Что она будет, как всегда, извергать только внутренние сигналы. Скрежет. Слюну. Крик мёртвой плоти. Но не звук.

И тем более — не звонок.

— Это… — произнёс он хрипло, язык его сливался с нёбом, будто никогда не был предназначен для речи. — …этого не может быть.

Звонок был слабым, но различимым. Щелчок, пауза, затем одинокий — глухой, как будто звонит старый, забытый дисковый телефон, обмотанный чёрными проводами. Он доносился из глубины горловины, эхом расползаясь по камере. Монстры в стенах замерли. Их тени, бессвязные и ползучие, извивались в ином ритме, будто сам звук отдал приказ.

Горловой отступил на полшага. Ему стало холодно, как бывает только в Аду — внутренне, как будто собственные органы начинают сомневаться в своей природе.

«Протокол молчания… Протокол… Я должен…», — мысли были рваны, как кости, торчащие из плоти монстров.

Он видел, как другие тени дрожали, пытались сбежать. Плоти хрустели, тела начинали отступать, медленно, будто что-то в их животной природе говорило — нельзя оставаться здесь. Не в момент, когда звонок раздаётся.

— Горловая палата должна быть немой, — выдохнул он в пустоту, надеясь, что кто-то — что-то — услышит и вернёт порядок.

Снова звонок. Долгий. Звонкий. Громче.

Сквозь гул, сквозь телесную какофонию Горловой услышал… шаги. Тихие. Человеческие. Или ему это только показалось? Он напряг уши, и трещины на висках заструились чернилами. Он слышал… плач. Детский. Далекий. Из того же места. Из горловины.

— Нет, — прошептал он. — Этого не было раньше. Раньше она говорила только с нами. Только внутри. Только голосами плотских протоколов.

Он подался вперёд, медленно, как будто его тело двигалось наперекор его воле. Тени шевелились вдоль стен, формируя образы — полуобнажённые фигуры с отсутствующими лицами, силуэты людей, держась за головы. Он знал эти образы. Это были эхо лиц, которые он когда-то сорвал.

Снова звонок. Совсем близко. Его уже можно было различить — металлический дребезг старого телефона. Он не принадлежал этому месту. Его никогда не существовало в Аду.

— Почему ты звонишь? — Горловой не осознавал, что сказал это вслух.

Ответа не последовало. Только гудок — прерывистый, такой, каким он бывает в момент ожидания ответа.

Он посмотрел в тьму горловины, и впервые за всё своё существование в верхних уровнях Ада ощутил нечто, похожее на сожаление.

Звонок оборвался.

Тишина. Затем шорох, словно кто-то снял трубку.

И голос.

— Алло? — Произнесённый тихо, слабо, но с той пугающей человечностью, которая могла появиться только из ВНЕ.

Горловой отшатнулся. Его кожа взорвалась пузырями. Из трещин в стенах потекли потоки чернильной слизи. Палата завыла.

— Кто ты?! — Закричал он, и голос его больше не был голосом — только рвущий ткань звуковой волны хрип.

— Я не знаю… — ответил голос, дрожащий, юный. — Здесь темно. Но я слышу… кто-то дышит… вы… это вы?..

— Это невозможно, — выдавил Горловой. — Телефоны не звонят в Аду. Телефоны мертвы.

— Я… просто набрал номер… — голос сорвался. — Но я не в аду… Я в школе… В нашей школе, я…

— Замолчи, — прошипел Горловой. — Замолчи, пока всё не рухнуло.

Позади зашевелились стены. Монстры начали срываться со своих гнезд. Звонок прозвучал вновь. Второй. Третий. Громче. Быстрее. Сразу с десятка мест.

Горловая палата дрожала. Горловой чувствовал, как внутри него что-то ломается. Он вспоминал — будто из сна, будто из чужой памяти — картинку: белый школьный коридор, грязный пластик стен, трещина возле кабинета биологии. Запах мела. Гул ламп.

«Это всё неправильно. Всё смешалось. Горловина не должна слышать… верхний мир».

Звонки звучали хором.

И тогда он понял. Не они слышат АД. Ад начал слышать ИХ.

Он повернулся к туннелю. Там, за горловиной, вибрировало пространство. Тени собирались, уплотняясь. Как будто… кто-то пробирался внутрь. Не сверху. Не снизу.

Извне.

— Что бы ты ни был… — сказал Горловой в тьму. — Ты теперь с нами.

Горловина пульсировала, будто в её центре билось сердце — не живое, но упорно стучащее в такт нарушенному порядку. Воздух дрожал от напряжения, насыщенный гулом, исходящим из самой сердцевины палаты, как будто Ад сам выдыхал с каждым эхом, с каждой секундой, растягивающейся в бесконечность. Гул был не звуком — он был тканью реальности здесь, раздувшейся и треснувшей от чего-то, что не должно было проникнуть.

Горловой стоял неподвижно, его плоть блестела в тусклом биолюмесцентном свечении, исходящем от стен, испещрённых сетью трещин. Каждая трещина дрожала, будто в них шевелилось что-то невидимое. Его уши — рассечённые прорези в висках — трещали. Вибрация усиливалась. Что-то входило в него.

Он уже не надеялся, что звонок был ошибкой. Он знал — его услышали.

И теперь оно говорило.

Сначала был только хрип. Сухой, скребущий, как ржавчина по стеклу. Затем — голос.

Он не был ни мужским, ни женским. Не был детским или старческим. Он просто был. Словно кто-то говорил сквозь многослойный фильтр мрака, лишённого пола, возраста, намерений.

— Ты не должен был говорить первым, — прошептал голос.

Эхо его разнеслось по палате, оставив за собой след из дрожи. Монстры вокруг, будто по сигналу, начали извиваться. Их тела, спаянные из кости и мышц, заходили ходуном. Глаза — чёрные, как свежие чернила, — расширились. Некоторые начали отступать, пятясь к стенам, будто надеялись скрыться в собственных тенях.

Горловой не двинулся. Его ноги приросли к земле. Тень под ним задрожала и начала вытягиваться вверх, формируя… форму. Объём. Силуэт. В нём появлялись очертания — трубка. Старая, угольно-чёрная, с витым шнуром, звенящая беззвучно. Она не была настоящей, но монстры её чувствовали. Они зашевелились в панике.

— Что ты сделал? — Прохрипел он, и от его голоса зазвенела плоть у потолка.

— Теперь они слышат тебя тоже, — сказал голос.