Чтение запрещено

Глава 22: Растущий рот

Хруст под ногами не был чужим. Он был рутинным. Так трещали тела смены, когда их тянули к Печи. Так лопались пальцы регистраторов, когда текст запаздывал. Так скрипели двери в камере отчётов, если их забывали смазать кровью. Но этот хруст — был другим. Он был глуже. Живее. Как если бы сам тоннель пробовал зубами металл, на котором стоял Смотритель.

Он наклонился. Из-под слоя плоти на стене выступала трещина — не тонкая, не поверхностная. Глубокая. С неровными краями, будто кто-то когтем с мясом выдрал кусок поверхности. Оттуда шёл шорох. Не ветер. Не звук. Именно шорох. Как шелест страниц в комнате, где нет книг.

Смотритель прижался к стене. Его глаза — две чернильные ямы — заморгали. Не от страха. От непонимания. Раньше трещины закрывались. Протокол. Стандарт. Тепловой шов.

А теперь — она шевелилась.

— Это не авария, — произнёс он в голос. Сухо. Как акт фиксации. — Здесь… кто-то пробует выйти.

— Кто с тобой говорит? — Раздался голос за спиной.

Смотритель обернулся. Тень. Р-78. Ещё один, не переплавленный. Пока.

— Никто, — коротко ответил он. — Иди обратно.

— Стены движутся, — Р-78 подошёл ближе, не отрывая взгляда от трещины. — Ты это видишь?

— Это визуальный шум. Нарушение слоя. — Но даже он слышал, как голос предательски дрожал.

Трещина снова хрустнула. Как сустав, выкрученный назад. И из её центра медленно, с трением, как шило сквозь кость, прорезался рот.

Без глаз. Без носа. Только челюсть — чужая. Человеческая. Углы губ были стянуты чёрными нитями, но кожа всё равно двигалась. Дёргалась. Шевелилась.

— Это...

— Молчи, — Смотритель вытянул руку, остановив Р-78.

Рот зашевелился.

— Вы забыли выключить страницу, — выдохнул он.

Шёпот ударил в голову, как мигрень. В ушах заклокотало. По спине Смотрителя побежали мелкие трещины — как паутина на старом экране.

— Назад, — прорычал он. — Сейчас.

— Она говорит, — голос Р-78 сорвался. — Она знает про нас.

— Я сказал — назад!

Но было поздно. Рот вытянулся, раскрываясь пошире. Изнутри показались зубы — мелкие, плотные, как у младенцев. Но их было слишком много. Они двигались.

Тень на стене зашевелилась. Не за их спинами — в трещине. Лицо. Или не лицо. Очертания, собранные из фраз, как если бы кто-то пытался воспроизвести человека, не зная, как он выглядит.

Смотритель почувствовал, как его кожа тянется. Сначала плечи. Потом ключицы. Трещины пошли дальше — по горлу, груди. Боль не была болью. Она была исправлением. Как будто кто-то начал править его тело, как документ.

Он отступил. Но ноги скользнули. Слизь на полу потемнела — и поползла к трещине.

— Это заражение, — выдохнул он. — Не трогай ничего. Не дыши вблизи.

— Я не могу, — Р-78 стоял, будто вкопанный. Его кожа тоже начала трещать. — Я чувствую, как она меня читает.

Смотритель выхватил импульс-крюк — остаток от протокольной дисциплины. Поднёс к трещине.

— Последнее предупреждение. Закрытие.

Рот замирал. Потом снова дёрнулся. Шепнул:

— Уже поздно. Вы опубликованы.

Трещина расползлась. В стороны. Вверх. Снизу. Словно кто-то с внутренней стороны разжал кулак. И из неё полезло — не существо. Инструкция. Вектор. Структура, собранная из когтей, фраз и зубов. Оно не нападало. Оно фиксировало.

— Бежать?

— Нет, — Смотритель крепче сжал крюк. — Сначала — изолировать.

Он рванул вперёд. Но в тот момент, когда острие коснулось зубов, трещина взорвалась вспышкой света. Холодного. Архивного. Света, в котором нельзя жить, только проверять.

Р-78 закричал.

Смотритель ничего не сказал. Только стиснул зубы.

«Заражение началось. Теперь мы не внутри. Теперь мы — трещины».

Трещина больше не была трещиной. Она дышала.

Сначала едва заметно — как пульсация под кожей, где вены ходят ходуном после ожога. Потом сильнее. Края трещины дрожали, растягивались, шелушились. Изнутри — как сквозь гнойник — полезла слизь. Затем появился контур. Нечёткий, сырой. Изогнутая дуга.

Рот.

Он рос медленно, как ожог, который никто не обрабатывал. Кожа по краям стала серой, зашитой ржавыми нитями, которые не держали форму, только сдерживали что-то внутри. Зубы начали прорастать, сначала криво, потом в плотном ряду, будто вспоминали, как они выглядели когда-то — у кого-то.

Смотритель стоял, не двигаясь. Ему казалось, что если он пошевелится, рот начнёт говорить раньше. А он не хотел слышать.

«Если он заговорит, это уже не наша зона».

Монстры вокруг двигались слабо. Шуршание их тел походило на звук бумаги, которую скребли ногтями. У кого-то из них руки дрожали. Один склонился ближе — и тут же отпрянул.

— Он не должен был вырасти, — сказал Р-61. — Это не из протокола.

— Это не протокол, — ответил Смотритель. — Это то, что его съело.

— Мы должны его сжечь.

— Поздно.

Рот открылся. Звук вышел не голосом. Сначала — как треск кости под давлением. Затем — как щелчки, склеенные в слова.

— Вы забыли выключить страницу.

Монстры отпрянули. Кто-то ударился спиной об стену, кто-то выронил когти. Один вскрикнул — но вместо крика из его рта вырвался пыльный шёпот, будто старый диктофон сработал внутри грудной клетки.

Смотритель поднял руку, но остановился. Его пальцы дрожали.

— Он… знает, — пробормотал Р-61. — Он читает нас.

— Не смотри ему в зубы.

— Что?

— Не смотри. Если вчитаться — заразит.

Он отвернулся, но было поздно. В голове всплыла фраза. Простая. Обыденная. Кто-то когда-то сказал её в коридоре архива: «Закрой файл, а то он не забудет».

Теперь она звучала иначе. Она шла изнутри.

Углы рта шевелились, но нитки не пускали. Кожа рвалась, как старая простыня. Один зуб выпал — упал на пол, покатился. Он не был грязным. Он был свежим. Как будто его только что вырвали из живой пасти.

— Он меня дублирует, — сказал Смотритель, не узнавая свой голос.

— Что?

— Он повторяет. Мои мысли. До того, как я их говорю.

Р-61 начал пятиться.

— Надо уходить. Это не наше.

— Уходи, — голос Смотрителя стал ниже. — Доклад вверх. Срочно.

— А ты?

— Я с ним.

— Зачем?

— Чтобы он не заговорил ещё раз.

Р-61 колебался, потом повернулся, заскользил назад по туннелю. Его шаги быстро растворились в шуме шорохов.

Смотритель остался. Рот напротив него снова шевельнулся.

— Страница не закрыта, — прошептали зубы.

Смотритель сжал челюсти.

«Он внутри. Он уже в языке. Он двигается фразами».

Рядом, на стене, одна из теней разорвалась, как пузырь. Изнутри — второй рот. Меньше. Глупее. Слишком много зубов. Он рассмеялся — тихо, но хрустяще.

Смотритель достал крюк. Неуверенно. Рука дрожала.

— Только не заговори ещё.

Но рот не слушал. Он пульсировал. Из его горла, как чернильный пар, вышла новая строка. На чистом, ровном языке:

— Вас читают.

Смотритель выронил крюк.

Он понял: это не рот. Это — интерфейс.

Изолятор был приготовлен. Плоть на стенах — натянута, как хирургическая простыня. Металл — холодный, вмятый в формах, где раньше были койки. Свет — тусклый, будто исходил не от ламп, а из прожжённых глаз мёртвых. В центре — рот. Всё ещё зашитый, но шевелящийся. Его зубы скрипели сами по себе, как будто внутри сидело что-то, жующее язык, которого не видно.