Чтение запрещено

Промежуточный разлом: Изнанка. Глава 21: Печь для памяти

Р-91/М стоял у Печи, будто бы случайно оказался в эпицентре чьей-то старой ошибки. Металл под ногами казался мягким, как гнилая ткань, и проваливался под весом его тела, в котором слишком много осталось от плоти и слишком мало — от протокола. Цепи над головой покачивались медленно, будто о чём-то шептались, задевая стены и оставляя на них мокрые, мясные разводы. Жар от Печи пульсировал наружу, но не грел — в груди ощущалось нечто обратное: хребет покрывался инеем, будто кость отзывалась на зов.

Он протянул руку. Кожа на ней облезла, как мокрая бумага. Там, где пальцы коснулись металла, пошли трещины. Они не шли вглубь, как от ожога, — наоборот, расширялись наружу, выпуская на свет то, что давно пряталось под слоями адаптации. Текст.

— Опять, — тихо сказал кто-то за спиной.

Голос был тусклым, как свет лампочки в подсобке, куда давно никто не заглядывал. Р-91/М не обернулся. Он знал: позади — монстр-оператор В-43, тот, у которого вместо рта — сшитая складка кожи, и который всё равно умудрялся говорить.

— Тебя тоже трескает?

— Печь... не та, — прошептал Р-91/М.

Он убрал руку. С неё капала чёрная жидкость, больше похожая на чернила, чем на кровь. Она не капала — сочилась.

— Она никогда не была «той». Просто теперь мы это видим.

В-43 подошёл ближе. Его движения были дрожащими, как у старика, который слишком долго не вставал с постели. На груди у него выгибалась надпись, будто выжженная: «ПРОШЛОЕ НЕ ОЧИЩАЕТ». Слова дышали.

— Зачем ты её открыл?

Р-91/М не ответил сразу. Ему казалось, что если он скажет вслух, то будет поздно. Слова, произнесённые у Печи, не исчезают. Они впитываются. И потом возвращаются тебе в виде команд.

— Хотел проверить. Если она... та же. Если она ещё может уничтожать. Стереть. Меня.

Он ожидал насмешки, но услышал только лёгкий щелчок — кость под кожей В-43 лопнула.

— Ты глупый. Но не один.

Из провала за Печью начал подниматься холод. Не ветер, не движение — просто само ощущение, что пространство задышало в обратную сторону. Тени на стенах вытянулись и начали шевелиться. Лица. Лица тех, кто не должен был остаться.

— Они возвращаются, — сказал В-43. Его голос дрожал. — Не те, кто умер. Те, кого мы пытались забыть.

— Память не умирает, — тихо выдохнул Р-91/М, глядя, как его кожа снова трескается, а под ней — текст. На этот раз — его имя. Настоящее. Забытое.

Где-то за их спинами цепи начали звенеть. Не как металл. Как нервы. Монстры внизу закричали — сначала один, потом другой, и вскоре гул стоял такой, будто сама структура Ада начала скручиваться. Но Печь молчала. Её пасть была открыта, и из неё тянулся белый пар — обжигающий, как аммиак, холодный, как упрёк.

В-43 схватился за грудь.

— Она переплавляет нас, — прохрипел он. — Не в пепел. В страницы.

— Значит, мы теперь — книги?

Р-91/М попытался усмехнуться, но у него снова треснуло лицо — от губ до виска. Из трещины закапали чернила.

— Нет, — сказал он. — Мы — исправления. В чьей-то чужой рукописи.

Внизу что-то рухнуло. Печь гудела, как старый холодильник на последнем издыхании. Из трещины в полу потянуло голосами — старыми, знакомыми. Кто-то когда-то это уже говорил. Вслух. На допросе. В молитве. В письме, которое не отправили.

Р-91/М шагнул ближе к краю.

— Ты не должен туда идти, — прошептал В-43, уже не как оператор, а как человек. Испуганно. Тихо.

— Я уже там, — ответил Р-91/М и шагнул.

Р-91/М снова оказался у Печи. На этот раз — в кругу. Не торжественном, не ритуальном. Скорее — безвыходном. Как если бы их сюда согнали не по приказу, а потому что идти больше некуда. Монстры вокруг шевелились нехотя, будто каждый лишний вдох был им не по карману. Кости в их телах трещали, как если бы кто-то перелистывал толстую старую книгу, но не мог найти нужную страницу. Слизь на стенах уже не стекала — она дрожала, как простыня под телом больного, которому давно не меняли постель.

Печь дышала. Не воздухом, не жаром — чем-то ещё. Изнутри вырывался обратный ток, обжигающий холод, отчего кожа на спине у Р-91/М покрылась ссадинами, будто кто-то тёр по ней наждачкой. Он не шелохнулся. Лишь моргнул — тяжело, с хрустом. Чернила в глазах потемнели.

— Ты видел, как она сменилась? — Прошипел сбоку С-12, с которого свисал кусок плеча.

Кожа держалась на остатках шва.

— Видел, — Р-91/М наклонил голову. Шея скрипнула, как заржавевшая дверная петля. — Она теперь не жжёт. Она пишет.

— Чего пишет-то?

— Не знаю.

С-12 оглянулся. За спиной у него стоял В-43. На его груди уже расплылся новый текст — тёмный, жирный, как из плохой типографии: «УТВЕРЖДЁННОЕ НЕ ПОДЛЕЖИТ СТИРАНИЮ». Слова двигались вместе с кожей, будто дышали отдельно от тела.

— У тебя тоже вылезло? — С-12 ткнул Р-91/М локтем.

Р-91/М не ответил. Он посмотрел на свою руку. Кожа лопалась тонко, как яичная скорлупа. Из трещин проступали строки — сначала нечёткие, потом всё яснее. Он успел прочитать: «Его сны — это черновики».

— Это что вообще значит? — С-12 попытался рассмеяться, но звук вышел с хрипом, и из его горла вытекла тонкая нить чернил. Он сплюнул. — Опять кто-то сочиняет фигню вместо протоколов.

— Это не протокол, — Р-91/М сжал ладонь. Было больно. Холод вползал в суставы. — Это... как будто кто-то записывает то, что мы забыли.

— Бред какой-то. Ты слышишь?

— Что?

С-12 указал на туннель за Печью. Оттуда тянуло звуком, больше похожим на хруст бумаги, если мять её медленно, у уха. Шёпот расползался, как плесень.

— Там кто-то говорит. По нашему.

Р-91/М вслушался. Он различал слова. Очень старые. Фразы, которые он когда-то сам вводил в систему. Ошибочные формулировки, обрывки приказов, обрывки признаний.

— Память оживает, — выдохнул он.

В этот момент у него на груди лопнула кожа, и под ней проявился новый текст. Он закрыл глаза. Холод ударил в грудную клетку, как ток.

— Ты это чувствуешь?

— Чувствую.

— Что?

— Что я больше не забыл.

С-12 покачнулся.

— Ты пугаешь меня, брат.

— Сам себя пугаюсь, — сказал Р-91/М, и кровь у него из носа пошла не вниз, а вверх — тонкой струйкой, втянулась обратно.

Вокруг Печь пульсировала, как будто собиралась дышать в полную силу. Тени на стенах затанцевали — синие, мозаичные, будто кто-то пытался сложить из них предложение, но забыл, как пишутся слова. Операторы застыли, каждый чувствовал, как его тело снова становится черновиком.

— Мы что, теперь бумага?

— Мы черновик, — сказал Р-91/М и потянул пальцами по коже на животе. Она отходила слоями. Под ней был текст. Не его.

— А это уже не смешно, — пробормотал С-12 и сделал шаг назад. Под ногой хрустнуло — не кость, не металл. Что-то среднее. Взгляд его метнулся к стене. Там проступала фраза, как в детской книге с секретами: «Жар теперь вспоминает».

— Я не хочу, чтоб он вспоминал, — С-12 запаниковал, его голос сорвался на визг. — Он ничего хорошего не вспомнит, ясно?

Р-91/М повернулся к нему. Лицо его было уже не лицо — сетка трещин, сквозь которые сочился свет, не теплый, а ослепляюще-серый. Он шептал что-то сам себе. Фразы повторялись. Не протокол. Не молитва. Что-то вроде инструкции по возврату.