Чтение запрещено

Он сел удобнее, насколько это было возможно на холодном бетонном полу, и, сжав зубы, начал писать.

«Сегодня я официально боюсь. Не книги. Первый раз не книги. А того, кто её писал».

Буквы расплывались. Он пытался надавить сильнее, но чернила всё равно растекались, как если бы бумага сама отказывалась принимать этот текст. Рука дрожала, кончики пальцев немели. Блокнот дрожал в коленях, будто чувствовал то же, что и он.

— Кто тебя написал... — прошептал он. — Кто дал тебе голос?

Гул из угла стал громче. Не просто звук, а поток слов. Голос, повторяющий имена. Одни и те же, по кругу. Он узнал их. Артём. Лидия. Татьяна Георгиевна. И вновь: Артём. Лидия...

Он стиснул челюсть, сдавил ручку так, что та хрустнула.

— Хватит. Замолчи.

— Кто её писал... — раздалось из темноты.

Он замер.

Это не было эхо. Это не было повторение его слов. Это был другой голос. Хриплый, низкий, как если бы кто-то говорил через слой пепла. Он доносился из самого угла, где тень больше не казалась просто пятном на стене. Она была слаженной. Упорядоченной. В ней угадывались плечи, капюшон, что-то вроде рук.

Николай медленно опустил взгляд на карточку, лежащую рядом. Ту самую. Свою. Имя всё ещё было там, но под ним, как будто выцарапанное ногтем, появилась новая строчка:

Седьмой читатель.

Он шумно выдохнул.

— Значит, всё-таки я... — он сглотнул, чувствуя, как горло сжимается. — Я следующий?

— Ты уже, — шепнул голос.

Карточка потемнела у него на глазах. Бумага потрескалась, как сухая кожа. Николай поднёс блокнот ближе, едва различая написанное. Ручка перестала писать, но он продолжал водить ей по строчкам, как ребёнок, который верит, что от этого появится что-то другое, лучшее.

«Я не дам себя закончить».

Слово «закончить» он перечеркнул. Рука соскользнула. Капля крови упала на бумагу, расплываясь в форме, похожей на символ с его запястья.

Он стиснул челюсти.

— Слышишь? Ты меня можешь читать, — он поднял голову, глядя в темноту. — Но я тоже могу. Я тоже пишу.

Тень отступила. Легко, без паники. Словно бы дала ему сделать ход. Как в шахматах. Как в книге. Где следующая глава — уже написана. Где он — просто строка. Но строка, которая наконец взяла в руки ручку.

Он поднялся, всё ещё дрожа, сжал блокнот, как оружие. Света не было. Голос умолк. Воздух будто замер, дожидаясь следующего слова.

Николай стоял посреди подвала, среди карточек, среди чьих-то судеб — и своей собственной. И впервые за эту ночь ему стало не страшно. Не потому что исчез страх. А потому что появилось что-то сильнее. Писатель. Своей страницы. Пока ещё не вырванной.

Лестница тянулась вверх, как будто росла под его ногами, вытягивалась в темноту, где даже мигающий фонарик не мог достать до конца. Каждый шаг отдавался в теле тупой вибрацией — в суставах, в позвоночнике, в том месте под рёбрами, где живёт тошнота от страха. Николай поднимался, держась за ржавые перила, которые были липкими, будто к ним недавно прикасались чужие, сырые руки.

Фонарик снова мигнул. Он вздрогнул и остановился, сжав блокнот так крепко, что кожа на костяшках побелела. Из кармана чувствовался ровный жар — карточка с его именем будто жила отдельно, как ещё один орган, встроенный в тело без спроса.

«Не вздумай выключиться…», — он взглянул на фонарик, как на больного, который может не дотянуть до утра.

— Ну же… — прошептал он. — Ещё немного.

Шаг. Скрип. Шаг. Ещё скрип. Лестница за спиной ответила эхом, и он резко обернулся, луч фонаря полоснул по пустоте. Никого. Но воздух дрогнул. Будто кто-то задержал дыхание рядом.

Он повернулся обратно, и уже на следующей ступени заметил: на бетоне, среди грязи и пыли, чёрнел знакомый контур. Символ. Тот самый. «4 из 7». Выжженный, как отпечаток обуви, которой не существует.

Он выдохнул. Громко.

— Да знаю я. Видишь, иду. Чего ты там? Рад?

Фонарь снова мигнул. Он почти чувствовал, как библиотека прислушивается. Как стены и книги и воздух ждут его слов. Или шага. Или крика.

Он поднялся выше, прижав блокнот к груди. Бинт на запястье снова промок — кровь проступила тёплая, предательская, как воспоминание о чём-то несказанном. Он сжал кулак, чтобы боль перебила страх.

На последней ступени мелькнула тень. Быстро. Беззвучно. Как кто-то, кто знает, где его не ждут. Николай замер, но не пошёл за ней. Он просто посмотрел вперёд, на тёмный проём, откуда должен был быть виден коридор библиотеки, и где теперь — была пустота.

— Ты не остановишь меня, — произнёс он вслух, и голос его прозвучал хрипло, как будто вырвался изо рта неохотно.

Позади скрипнула ступень.

Он не обернулся.

«Если обернёшься — она тебя впишет», — мелькнуло.

Он сделал последний шаг и вышел наверх.

Холод библиотеки ударил в лицо, как пощёчина. Не резкий — а отцовский, равнодушный. Воздух пах полками, старым деревом, пеплом, которого никто не сжигал. Где-то в глубине здания прошуршала страница. Без книги. Просто — страница.

Он закрыл глаза. На секунду.

Когда снова открыл — света стало меньше.

Но внутри — стало больше. Чего-то похожего на упрямство. Или на то, что приходит перед смертью, когда уже не страшно, а просто не хочется дать ей повод гордиться собой.

Он выдохнул. Блокнот в руке был тяжёлым. Он шепнул:

— Если хочешь читать — придётся слушать.

И шагнул в тьму, куда раньше не решался. Теперь решался. Потому что знал — она уже знает его имя. И всё, что остаётся — узнать её.