Чтение запрещено

Николай сидел на полу. Колени затекли, позвоночник нывал, а пальцы были серыми от пыли. Карточки рассыпались вокруг него, будто выпавшие зубы. Некоторые уже он перевернул лицом вверх — знакомые имена, лица которых он когда-то знал. Теперь он начал переворачивать их тыльной стороной, одну за другой, как будто медленно открывал веки мёртвым.

Первая — Татьяна Георгиевна. На обратной стороне простыми чёрными чернилами было выведено: «Уведена».

Вторая — Лидия Павловна. Слово: «Забыта».

Почерк был другой, мельче, более сдавленный, как будто писавший боялся, что кто-то подглядывает.

Он почувствовал, как кровь из-под бинта начинает сочиться сильнее. Символ на запястье — «4 из 7» — будто дышал, и в каждый вдох под кожу будто впрыскивали кислоту.

Он не мог остановиться. Руки двигались сами. Артём Савин. На обороте: «Прочитал и исчез».

— Прочитал и исчез, — повторил Николай вслух.

Слова отразились от стен, будто были сказаны не им. Шёпот из угла усилился, превратился в нестройный хор. Несколько голосов — старческий, детский, женский — начали тянуть: «Исчез... исчез...».

Он закрыл уши. Это не помогло. Гул не проникал в уши, он был внутри черепа.

— Я... я не хочу это читать, — он проговорил, сглатывая ком, но голос предал его.

Получилось жалобно, почти по-детски.

Следующая карточка. Имя не сразу распозналось — чернила расплылись. Он вгляделся. Имя бывшего заведующего библиотекой. Того самого, что исчез без объяснений почти десять лет назад. На обороте: «Стал тенью».

Он выронил карточку. Она упала плашмя, но раздался звук, будто шлёпнулась сырая тряпка. В темноте, у стены, тень начала уплотняться. Обретать форму. Плечи, силуэт, плащ. Ни лица, ни глаз — только чёрный овал там, где должен быть взгляд. И вдруг — как будто из центра этой пустоты — голос. Мягкий, но с нажимом. Знакомый.

— Читай дальше.

Николай выпрямился. Он хотел отступить, но ноги не слушались. Он чувствовал, как спина липнет к бетонной стене, хотя она должна быть сухой.

— Зачем?

Он не ждал ответа. Но тень кивнула. Он почувствовал это, хотя голова не двигалась.

— Это же... всё про них? Про всех, кто исчез?

Тень не шевелилась. Только шёпот, теперь уже повсюду: «Про всех. Кроме тебя».

Он сорвался, начал перебирать карточки судорожно. Каждая вторая — знакомое имя. Каждая третья — слово на обороте: «Сдана», «Поглощён», «Обретена».

Он понимал: это не каталог. Это не архив. Это кладбище. Только могилы — бумажные. И эпитафии пишутся чернилами, которые не высыхают.

Он выхватил ещё одну. Пустая. Без имени. Только символ. Такой же, как у него на запястье. Только... «5 из 7».

Он уставился на неё.

— Нет.

Он сорвал бинт. Символ на его коже всё ещё горел — алый, как ожог. Но там всё ещё было: «4 из 7».

Он снова взглянул на карточку. «5 из 7». Его кожа стала липкой, холодной. Сердце билось, будто внутри кто-то барабанил по рёбрам.

— Нет, — он выдохнул. — Это не я...

Но карточка не спорила. Она просто была. Уже написанная. Уже выданная.

Шёпот стал внятным.

— Читай дальше. Всё уже начато.

Фонарик в его руке умирал молча. Луч света дрожал, как дыхание старика на последнем издыхании, и на секунду Николай подумал, что фонарик не тухнет, а моргает — как глаз, медленно закрывающийся перед сном, который уже не прервётся. Подвал дышал. Не воздухом — чем-то гуще, чернильным, сладковатым, с металлической нотой крови. Воздух не двигался — он стоял стеной, и Николай каждый раз, делая вдох, чувствовал, будто соскребает его с поверхности лёгких.

Он сидел на полу, среди карточек, словно в гнезде из имён и судеб. Рядом валялась карточка с надписью «Стал тенью», дальше — «Забыта», «Прочитал и исчез», «Поглощён». Всё это — чужие истории. Он сам себе это повторял, глядя, как бинт на его запястье пропитывается новой порцией крови. Символ горел — не светился, не пульсировал, а именно горел. Кожа под ним натянулась, как старая бумага, и от неё веяло тем же запахом, что стоял в подвале.

Николай поднял ещё одну карточку. Её края были ровнее, чем у остальных. Бумага — белее. Она будто не лежала в этом шкафу десятилетиями, а появилась здесь недавно. Слишком недавно.

На лицевой стороне — всего три слова: «Михайлов, Николай Михайлович».

Он не сразу понял. Имя казалось чужим. Так пишут в документах. Так пишут на табличках, когда кого-то ищут. Или на надгробиях, если не находят.

Он перевернул карточку. Сердце глухо ударилось в рёбра, а затем затихло, будто и оно замерло, как свет.

Обратная сторона была пуста. Совершенно. Только в центре — выжженное пятно, бледное, почти невидимое, но он узнал: «4 из 7».

Он смотрел на неё, как на приговор, написанный его же рукой, в состоянии, которое он ещё не пережил.

— Это я, — прошептал он, с трудом сглотнув.

Шёпот из угла тут же отозвался эхом:

— Ты.

Николай вскрикнул и оглянулся, но там не было никого. Только очертания — фигура в плаще, вытянутая вдоль стены, как отблеск на воде. Он не видел лица. Только пустоту, словно кто-то вырезал голову, оставив дыру.

Он повернулся обратно. Карточка в его руках начала темнеть. Не гореть, не плавиться, а именно темнеть, как фотография, проявляющаяся в кислоте. Края почернели, а по центру стала проступать надпись. Он не мог разобрать слов. Чернила двигались.

— Не надо... — его голос стал сиплым.

Тень приблизилась. Николай чувствовал её дыхание, хотя воздух в подвале оставался недвижим. Карточка продолжала чернеть, теперь с шорохом, будто кто-то сыпал на неё золу.

Он вжал голову в плечи и прошептал:

— Я не согласен... я не... Это ошибка...

Голос из угла был ниже, ближе:

— Ошибка — то, что ты не начал читать раньше.

Карточка в руках стала горячей, словно металл, пролежавший на солнце. Николай выронил её, и она упала на пол лицом вниз. Теперь на обратной стороне выжженно светилось новое:

«Подписан. 5 из 7».

Он закрыл глаза.

Пол под ним стал тёплым, почти приятным, как матрас в квартире, которую ты покинул двадцать лет назад. Только запах не изменился — кровь, пыль, чернила.

И книга. Она всё ещё была наверху, но теперь он чувствовал, как её страницы шевелятся. Без ветра. Без рук. Она ждала.

Фонарик окончательно сдался. Его тусклый свет мигнул один раз, как усталый зевок, и угас, оставив Николая в вязком полумраке, где тьма больше не пряталась, а накрывала сверху, медленно, как сырое одеяло, пропитанное старой кровью.

Он сидел на полу, обложенный карточками, как письмами от тех, кто давно не подаёт вестей. Пальцы дрожали, сердце работало с перебоями — как рубильник, который кто-то щёлкал в другом помещении. Символ на запястье пульсировал, и боль в нём была почти внятной. Не физической — именно читабельной. Как текст. Как угроза.

Запах стал невыносим. Сырость и плесень уступили место сладкой, липкой вони чернил, прокисших снов и чего-то, что не должно пахнуть в библиотеке — отголосок чего-то живого, что недавно умерло.

Он достал блокнот. Обычный, ученический, с мягкой облупившейся обложкой. Таких полно было в ящике вахтёрской, но этот — его. Привычный. В нём были списки смен, цены на батарейки, какие-то телефоны без подписей. Он взял ручку. Капля чернил выдавилась на кончик, и показалась тёмной, как сгусток крови.