Чтение запрещено

С-12 бросился прочь. Цепи качнулись. В-43 пошёл за ним, шаги были тяжёлыми, как будто его тело сопротивлялось самому движению. Печь больше не пульсировала. Она открылась — не механически, а как будто внутри что-то разжалось.

Воздух изменился.

Р-91/М остался. Он смотрел в туннель. Шёпот стал громче. Теперь он знал этот голос. Свой.

«Я не записывал этого».

Но это уже было. На его коже. На стене. В глазах других.

И уже нельзя было стереть.

Р-91/М полз, тяжело, неуклюже, как будто в каждом суставе была ржавчина. Коридор перед ним изгибался влево, потом резко вниз, и воздух там казался гуще, чем ближе к Печи. Темнее — нет. Темнее не было. Просто синие вспышки становились реже, а после каждой оставалась слепота. Как после сварки. Он моргал часто, но всё равно не мог отделить стену от пола, себя — от остальных.

Спина горела. Не в переносном смысле — действительно горела. Ожог шёл от лопаток к пояснице, пульсируя, как отдельный орган. Кожа хрустела, как пересохший целлофан. Каждое движение отзывалось в черепе — как будто кто-то стучал изнутри ложкой по кости.

Он не знал, откуда взялся этот жар. Вроде бы Печь должна была сжечь всё лишнее. Обрезать. Но вместо этого она как будто написала в нём заново. И теперь строчка под лопатками жгла сильнее любого удара.

— Стой, — прошипел кто-то сзади.

Р-91/М обернулся, напрягая шею. Монстр-оператор Л-78 приближался медленно, будто не хотел делать больно, но всё равно приближался. Его тело было искривлено, правая рука — сплошной костяной нарост, с которого капала слизь.

— Что? — Голос Р-91/М звучал глухо, как будто откуда-то изнутри него.

— У тебя светится. На спине. Там что-то написано.

— Не смотри.

— Поздно. Я уже увидел.

Он замолчал, тяжело сглотнув. Тишина между ними была вязкой. На стенах проступали новые пятна, которые светились синим. Тени ползли к потолку, формируя что-то вроде лица — вытянутое, без рта, с пустыми глазами.

— Что написано?

— Хрень какая-то. Про сны.

— Громче.

— «Его сны — это черновики». Это у тебя на спине. Горит, как клеймо.

Р-91/М зажмурился.

«Это не моё. Я не сны. Я не пишу. Я стираю».

— Это ошибка, — он сказал это вслух, но голос прозвучал с хрипом, будто плёнка перескочила кадр.

— Ошибка уже внутри, — Л-78 подошёл ближе, протянул руку. Когти скребли по стене, оставляя борозды. — У тебя спина… она не просто обожжена. Она как бумага. Словно тебя только что напечатали.

— Не трогай.

— Да я не...

Коготь всё-таки коснулся ожога. Резкий хруст — не как кость, а как бумажный лист, разрываемый вдоль волокон. Р-91/М выгнулся. Из рта вырвался крик, но он не разнёсся — захрустел и осел на полу каплями чернил.

Остальные начали приближаться. Из боковых проходов выползали монстры. Кто-то тащил за собой собственную руку, кто-то шёл боком, прижимая к груди ошмёток кожи, как будто это был ребёнок. Их глаза были уже полностью чернильными. Ни зрачков, ни бликов. Только чёрные овалы.

— Они идут на текст, — прошептал Л-78.

— Что?

— Тебя читают.

Р-91/М пополз назад, пытаясь закрыть спину. Без толку. Ожог горел сильнее. Теперь он чувствовал не просто боль — жар шевелился внутри. Будто в позвоночнике что-то выстраивалось. Как набор символов.

— Уйдите, — прохрипел он. — Это не про вас. Это не ваше. Это...

— Но это здесь, — сказал кто-то из тени. Голос не узнал. — Значит, это наше. Всё, что остаётся, становится общим.

— Это не моё, — Р-91/М сжал кулаки.

Ногти впились в ладони. Кожа под ними пошла пузырями.

Тени качнулись. Глаза заполнились чернилами. Они хором, не сговариваясь, повторили:

— Его сны — это черновики.

— Заткнитесь, — крикнул он, но крик снова стал треском. Слова осыпались с языка, будто пепел с сигареты.

Один из монстров коснулся ожога снова. Текст вспыхнул — на секунду коридор залило светом, как при взрыве лампы. Все застыли. Л-78 отступил, спотыкаясь.

— Ты меняешься, — сказал он. — У тебя внутри... строчки идут. Как будто кто-то уже знает, что ты скажешь.

Р-91/М закрыл лицо руками.

«Я больше не сам. Я черновик. Меня пишут. Или уже написали».

Он остался в центре коридора, лёжа на холодной, липкой поверхности, среди монстров, которые больше не искали выхода. Им нужен был только текст. И он горел у него на спине.

Камера была тесной, как больничная палата в подвале, куда сгружают списанных. Плоть на стенах пульсировала медленно, будто кто-то за ними дышал, но не торопился. Металл проступал пятнами, ржавыми прожилками между мясом, как будто каркас забыли вычистить. Воздух стоял глухой, в нём не было ветра, только вибрация — глухой гул, будто кто-то шептал в ухо, но не слова, а звук шёпота сам по себе.

Операторы сидели по кругу. Каждый — как неправильный абзац, не влезший в строку. Кости выступали наружу, глаза — тёмные провалы, в которых плавала чернильная муть. Кто-то пытался спрятать руки в складки ткани, но ткань давно сгорела — остались одни когти, сплошная костяная вязь.

Р-91/М сидел в центре. Его спина пульсировала жаром, но не как от огня — как если бы под кожей кто-то вёл пером. Он не шевелился. Даже дышать старался меньше. Текст на коже горел. Без пламени. Но с болью.

— Что с ним? — Спросил Л-78, наклоняясь вперёд.

Его лицо было рассечено, как бумага, которую порвали неаккуратно.

— У него ожог, — ответил кто-то из круга. — Только не как у нас.

— У него... не снаружи. Он будто изнутри пишет.

— Ты видел, что там? — Голос у С-34 был сиплым, он говорил редко. — На спине?

— Видел, — Л-78 посмотрел в сторону стены. На ней пульсировала фраза: «Его сны — это черновики».

— Это... бред, — процедил Р-24. Его шея хрустела при каждом слове. — Какая ещё память? Мы не про это. Мы — операторы.

— Уже нет, — кто-то из угла. Тот, у кого половина лица — просто пустота, заполненная каплями чернил. — Мы — черновики. Посмотри на себя. У тебя на локте шов открылся — под ним буквы.

— Это не моё! — Выкрикнул Л-78, вскочив. Когти впились в пол, мясо под ними затрещало. — Это всё он принёс.

— Я? — Голос Р-91/М прозвучал глухо, он не поднимал головы. — Я не просил этого.

— Но ты это носишь, — сказал С-34. — И теперь мы это читаем.

Пауза повисла липкой тишиной. Только гул Печи эхом вибрировал в рёбрах.

— Ты правда думаешь, что мы станем... текстом? — Р-24 не выдержал. — Что, нас теперь будут... читать?

— Уже читают, — прошептал Р-91/М. — Всё, что горит, читается. А всё, что читается, остаётся.

— Хватит, — рявкнул Л-78. — Я не буду книгой. Поняли? Я не буду.

Он шагнул к Р-91/М, поднял руку. Коготь коснулся ожога.

Хруст был коротким, как перелом карандаша. Из точки касания пошёл свет. Яркий. Л-78 отшатнулся. На его ладони проступили слова. Простые, печатные: «Память выходит наружу».

Он уставился на руку. Дышал тяжело.

— Убери это.

— Не могу, — тихо ответил Р-91/М. — Это не я пишу.

— Кто тогда?

— Кто-то, кто помнит.

Тени на стенах зашевелились. Теперь они двигались в такт голосам. Шёпот повторял: «Память выходит наружу. Память выходит наружу».