Чтение запрещено

Он задержал дыхание и наклонился над тазом.

– Гори... чёрт возьми, ну гори же...

Пламя сползло по спичке, коснулось спирта – и... ничего. Ни вспышки, ни хлопка, ни даже характерного шипения. Только слабое потрескивание, будто спичка попала в вакуум. Огонь погас, как будто кто-то выдул его изнутри. Николай в растерянности отпрянул и выронил обугленную спичку на пол.

Он достал новую. Его пальцы дрожали сильнее. Кровь пропитала бинт на запястье, и теперь красное пятно выглядело как запечённая печать.

– Гори, – прошептал он снова. – Ну прошу тебя... хоть ты что-нибудь сделай.

Он чиркнул второй раз. Пламя вспыхнуло, но как только коснулось страницы, тут же исчезло, оставив на бумаге след обугленной сеточки. Бумага не загорелась. Она почернела, но не пошла огнём. Из-под корешка книги повалил дым, и воздух в будке внезапно стал другим — он не пах гарью. Он вонял. Жжёным мясом. Сухожилиями. Волосами. Чем-то, что не должно было гореть в библиотеке. У Николая закружилась голова.

Он отступил на шаг, схватившись за край стола, чтобы не упасть. Горло обожгло — кашель сорвался с губ, грубый, с хрипом, будто он вдохнул пепел. В углу будки заскрипели половицы, хотя туда никто не заходил.

– Это невозможно... – голос был хриплым, слабым. – Ты... ты же... ты бумага. Бумага должна гореть.

Книга в тазу дрогнула. Совсем чуть-чуть. Её обложка на мгновение вздулась, как от жара, но тут же вернулась к прежнему виду — блестящая, плотная, словно натянутая кожа.

– Уйди, – Николай попятился, чувствуя, как от страха у него пересохло во рту. – Я всё равно сожгу тебя. Слышишь?

Из окна донёсся лёгкий скрип — как если бы кто-то провёл ногтем по стеклу. Он резко обернулся. Тень стояла ближе, прямо за стеклом. Глаза – если их можно было так назвать – были чёрными впадинами. Не отражали свет. Не мигали.

«Она смотрит на меня. Нет, не она. Это... я?».

Сердце забилось в висках, в ушах зашумело. Он снова схватил коробок, но рука предательски дрожала. Ещё одна спичка — она ломается, падает в таз. Спирт не вспыхивает. Только сходит в тень, как капля, утопающая в теле существа.

Николай отшатнулся и выронил коробок. Он тяжело дышал, упираясь руками в стол.

– Ты не победишь... – пробормотал он, но голос прозвучал неуверенно.

Книга лежала посреди тазика, как в гнезде. Обугленная, но целая. Тень за окном медленно наклонилась вперёд, касаясь стекла. На окне проступил отпечаток ладони. Он был такой же, как на книге.

Николай закрыл глаза.

«Если я не могу сжечь её... значит, она уже начала меня писать».

Сирена ударила в уши внезапно — коротким, рваным визгом, словно кто-то вонзил металлический гвоздь в барабанную перепонку. Николай вздрогнул, отшатнулся от двери будки и ударился локтем о край стола. Боль пронзила руку, но он не обратил внимания — он уже бежал.

Он выскочил в коридор, где потолочные лампы мигали с бешеным ритмом, бросая красный свет на стены, пол и спину. Полки по обе стороны тянулись, как туннель, книги отбрасывали длинные, искривлённые тени, а сам воздух казался наполненным дрожью. Запах — не просто дыма, а чего-то иного — сухой, как кость, и сладкий, как сгоревший сахар, ударил в нос и лёг на язык металлическим налётом.

Фонарик в руке Николая трясся, пятно света скакало по полу, выхватывая то обложку книги, выпавшей из полки, то подгнивший край линолеума, то отпечаток — нет, след — угольной формы, в точности повторяющий символ у него на запястье.

Он дышал прерывисто, гортань сжалась, как будто её обхватили холодные пальцы. Его шаги отдавались эхом, и в этом эхо звучало что-то ещё — не он один бежал. Кто-то следовал рядом, за стеной. Синхронно. Шаг за шагом.

– Оставь меня! – Крикнул он, захлёбываясь воздухом. – Хватит уже! Я ничего не хочу!

Сирена заглушила его. Она стала глуше, но гуще, как будто воем отзывался сам коридор, натянутый, как гудящий нерв. Красный свет мигал, а с ним дрожали книжные корешки, будто каждая книга на полке пыталась пошевелиться, выйти из строя, заговорить.

«Это нереально. Это игра света. Это просто пожарная система. Она сработала на дым. Да, на дым».

Он попытался остановиться, но ноги не слушались. Страх подгонял, как пинок в спину. Он не понимал, куда бежит — вперёд, прочь, к заднему выходу? Или он просто бежал, чтобы не стоять на месте, не стать мишенью?

Вдруг лампы мигнули особенно ярко — бело-красный взрыв слепоты — и Николай увидел. На полу, прямо перед ним, в красной пульсации света проступал символ. Большой, выжженный, как клеймо. Его символ. Тот самый.

Он споткнулся, упал на колени, фонарик вылетел из руки, покатился в сторону, разбрасывая неровный свет по стенам. Книги на полках начали шевелиться. Страницы шелестели — сначала тихо, как ветер в старом парке, а потом всё громче, слаженнее.

– Я не открыл тебя, – прошептал он. – Я хотел остановить. Только остановить.

Свет вырубился. Сирена оборвалась. На секунду воцарилась тишина.

Николай замер, не дыша. Он слышал только биение своего сердца — тяжёлое, глухое, словно удары по деревянному полу. И вдруг — шаг. Один. Второй. Лёгкий, босой, идущий прямо к нему.

Он на ощупь потянулся к фонарику, но тот с шорохом отодвинулся от руки — сам, как будто не хотел быть схваченным.

«Она не даёт уйти. Она теперь внутри коридора. Она в стенах. В полу. В каждом корешке».

Сигнализация оборвалась внезапно, будто кто-то выдернул голос из глотки самой библиотеки. В ушах у Николая продолжало звенеть, как от удара — глухое, тянущееся эхо, накрывшее всё звуком внутреннего гула. Он стоял во дворе, согнувшись, одной рукой опираясь на холодную стену. Воздух резал горло, но этого было мало, чтобы прогнать вкус гари.

Снег падал, как будто лениво, но настойчиво — крупными, мокрыми хлопьями, которые сразу липли к ресницам, к бинту, к вороту пальто. Он выдохнул, и пар изо рта повис перед ним плотным облаком. Через него едва различимы были окна библиотеки — тёмные, молчаливые, пустые. Но Николай смотрел на них, как на глаза.

Он опустил взгляд вниз. Фонарик дрожал в руке, пятно света скакало по снежному насту. Там, где раньше была просто земля, теперь был знак. Угольный, будто выжженный сквозь лёд — знакомая спираль, изломанная линия, и цифра.

«4 из 7».

– Ты не дашь мне уйти, да? – Прошептал он.

Голос был чужим. Слишком тихим. Неуверенным. Он будто не верил сам себе, как будто фраза вырвалась, не спросив.

Он сделал шаг назад — снег под ногой хлюпнул. Не скрипнул, не хрустнул, как должно быть, а именно хлюпнул, как будто под ним была не замёрзшая земля, а ткань. Мягкая, тёплая ткань, как одеяло.

Он замер. Тело вдруг налилось тяжестью — не от усталости, а от того странного жара, что поднимался снизу. Он чувствовал его сквозь подошвы.

«Это просто кровь. Это от запястья. Мне кажется. Я перегрелся. Мне всё это кажется».

Но снег вокруг не таял. Он оставался белым, нетронутым, только в самом центре под ногами появилось пятно — не красное, не мокрое, а чуть темнее — как будто кто-то изнутри дышал, прижимаясь к слою льда.

Он обернулся. Позади — только тьма. Будка, затерянная среди фонарей, которых становилось всё меньше. Один из них мигнул — и погас. Другой за ним — тоже.

– Прекрати. – Голос сорвался. – Я сказал — хватит.

Снег падал всё так же. Молчаливо, не торопясь. Он не отвечал. Только приглушал всё — шаги, дыхание, движение крови в висках.