Чтение запрещено

Глава 39: Пожарная тревога

Вахтёрская будка встречала ледяным сквозняком, который сочился из трещин в раме окна. Холод вгрызался в кожу, будто хотел добраться до костей. Лампа над головой мигнула раз, другой — и застывшим светом осветила алюминиевый таз на столе. Рядом стояла бутылка медицинского спирта, а спички лежали криво, одна сломанная — словно кто-то уже пытался поджечь что-то, но передумал.

Книга лежала рядом, чуть подрагивая, как будто дышала. Её тёмно-красная обложка блестела, будто влажная. Николай глядел на неё, не моргая. Под бинтом пульсировало. Он знал, что там — всё ещё «4 из 7». Или уже другое?

Он медленно сел, с усилием разогнул пальцы. Взял книгу, положил в таз. Металл отозвался глухим звуком, словно не хотел принимать её. Запах книги — старой бумаги, плесени и чего-то, напоминающего жжёный сахар — ударил в нос.

– Ты не победишь, – выдохнул он.

Его голос прозвучал глухо, будто будка глотнула его.

Он раскрутил крышку бутылки. Пальцы дрожали, как у пьяного. Спирт плеснулся на обложку. Книга впитала его мгновенно, как губка. Николай плеснул ещё, потом ещё, пока таз не стал похож на чашу для жертвоприношения. В воздухе повис резкий, едкий запах.

Он взял спичку. Провёл по коробку. Она не загорелась.

Вторая вспыхнула с первого раза. Он поднял её, глядя на слабое пламя, как на глаз. Спичка потрескивала, огонь колебался, будто сопротивляясь. Он поднёс её ближе к книге.

В этот момент под бинтом что-то обожгло.

– Ах ты… – Николай дёрнул руку, спичка погасла.

Он быстро развязал бинт. Кожа была красная, воспалённая, а символ будто вспух. Из центра вытекала кровь, медленно, вязко. Прямо под ней — новая надпись. Свежая. Как будто процарапанная когтями.

«5 из 7».

– Нет, нет, нет… – он зажал запястье, сел на корточки, уткнулся лбом в край стола. – Я не твой. Я не твой. Я…

Он услышал звук. Будто страница перевернулась.

Поднялся. Книга была раскрыта, хотя он её не трогал. Открыта ровно на том месте, где было его имя. Только теперь под ним стояло:

«Огонь не читает. Огонь не слушает».

Николай замер. Потом разразился смехом. Сухим, без воздуха. Это был не смех — это был кашель с отчаянием.

– Вот ты как, значит? – Он наклонился ближе. – А я думал, ты боишься пепла.

Он снова взял спичку. Пламя дрожало. Он не чувствовал пальцев, только гудение в висках. Он поднёс огонь к краю страницы.

Пламя почти коснулось бумаги — и исчезло.

Словно кто-то сдул его.

Он остался стоять с чёрным огрызком спички в пальцах. На книге, вместо букв, проявилась новая надпись. Она проступила, будто выжженная:

«Ты — бумага. Ты — чернила».

Он смотрел. Долго. Потом тихо сказал:

– Значит, ты хочешь, чтобы я тебя дописал.

Он отодвинул таз, взял блокнот и ручку. Перевёл взгляд на страницу.

Будка казалась меньше, чем час назад. Будто стены сдвинулись. Воздух в ней был тягучим, пропитанным чем-то тяжёлым — смесью спирта, холодного пара от окна и металлического запаха, исходящего от книги, как от старого радиатора. Свет лампы мигал — тусклый, рваный, будто капающий с потолка, — и каждый её всполох рвал тени по углам на части, как зубы по куску мяса.

Николай стоял над тазом. Пальцы белели от напряжения, сжимая бутылку. Спирт внутри колыхался, отражая лампу дрожащей бледной искрой. Книга лежала в центре таза, словно мясистый орган, покрытый кожей. Её обложка слегка подрагивала, будто под ней шло дыхание. Не гулкое и тяжёлое, как у человека. Холодное. Влажное.

«Как будто жаба во сне вздыхает», — промелькнуло в голове.

Он поднял бутылку и вылил половину на книгу. Спирт зашипел — не как от жара, а будто от отвращения. Обложка не впитала капли. Они стекали с неё, как с промасленного пальто. Но запах усилился. Теперь это был не просто спирт. В нём явственно проступил оттенок крови. Той старой, что въелась в одежду и пахнет монетами.

– Ну что. — прошептал Николай. — Поиграем?

Он достал спички. Пальцы дрожали, но не от холода. Запястье под бинтом саднило. Низкий, тупой жар бил в кость. Он знал, что если развязать ткань — снова увидит цифру. Может, уже «5». Может, и все «7».

Он не стал развязывать. Взял коробок и потянулся за спичкой.

За окном что-то скрипнуло.

Он резко обернулся. Лампочка мигнула. Сквозь запотевшее окно силуэт стал виден отчётливо: человеческая фигура. Высокая. Лицо — белое пятно. Пустое. Гладкое, как яичная скорлупа. Тень не шевелилась, только как будто дышала в стекло.

– Я вижу тебя, — сказал он хрипло. – Можешь не притворяться стеклом.

Тень не ответила. Но за его спиной что-то шевельнулось. Он резко повернулся, но кроме книги и таза ничего не изменилось. Только... крышка книги была приоткрыта. На миллиметр. Как если бы кто-то заглядывал изнутри.

– Не играй со мной, слышишь?

Он вытащил спичку. Повёл по коробку. Щелчок. Искра. Пламя дрогнуло. Он поднёс его к краю страницы. Факел дрожал, отражаясь в крышке бутылки.

– Гори, чёрт возьми.

Он держал спичку над книгой. Страницы не загорались. Огонь словно отступал. Николай поднёс её ближе. Пламя вдруг дёрнулось в сторону, как если бы его сдуло изнутри книги. Он попытался поджечь снова — спичка тут же сломалась в пальцах, и острая заноза вонзилась в подушечку.

– Да чтоб тебя! – Он отбросил огрызок, встал, зажал пальцем кровь.

Блокнот на столе был открыт. Страница, где он записал «4 из 7», теперь выглядела иначе. Почерк... изменился. Чуть резче, чуть злее. Это не он писал. Он никогда так не закруглял «четвёрку».

– Нет, – выдохнул он. – Не ты. Я сам. Я не ты.

Книга в тазу пошевелилась. Буквально на полсантиметра. Обложка дрогнула, как от вздоха.

Он сделал шаг назад. Запястье вспыхнуло болью. Под бинтом стало горячо, будто там прикладывали раскалённую монету.

– Я тебе не нужен. Поищи другого, слышишь? Вон целый город. Пусть они читают.

За окном тень наклонилась ближе. Лицо всё так же было пустым, но от него веяло вниманием. Сосредоточенным, терпеливым. Как от того, кто ждёт, когда ты сам дойдёшь до финала.

– Или тебе нужен я? Только я? – Его голос сорвался. – Хочешь, чтоб я горел с тобой?

Фонарь на улице моргнул. В будке замерцал свет. Книга снова дрогнула. Очень медленно открылась на одну страницу. Там не было слов. Только знак — тот самый, что на его запястье. Только теперь он пульсировал прямо на бумаге.

Он отшатнулся. Спирт на полу дал о себе знать. Капли пахли уксусом и смертью.

Он стиснул зубы и наклонился над книгой.

– Я не страница, слышишь? Я человек.

Николай стоял над столом, сжав спичку так крепко, что ногти врезались в ладонь. В алюминиевом тазу, пропитанная спиртом, покоилась книга — тяжёлая, как будто внутри неё было что-то большее, чем бумага. Обложка блестела, будто натёрта маслом, и пульсировала в такт сердцу. Воздух в будке стоял, как застывшая жидкость: густой, вязкий, наполненный странным, обжигающим ароматом, напоминающим гари мясной лавки, в которой забыли выключить печь. Огонь ещё не коснулся бумаги, но запах будто предвосхищал это. Будто знал.

Николай поднёс спичку к коробку и чиркнул. Пламя вспыхнуло мгновенно, жёлтое, дрожащие, с тонким синим ободком у основания. Его лицо на миг осветилось, отражение пламени прыгнуло в стекле, показав пустынный двор и... нет, не пустынный. Тень. Она по-прежнему стояла у окна, и теперь казалась ближе, чем секунду назад.