Страница 203 из 242
Слева щёлкнуло. Как будто открыли дверь.
Николай резко обернулся, но увидел только угол здания и вкопанный в снег ящик для песка. И всё же он знал, что не один. Даже не двое их было сейчас во дворе. Что-то за ним повторяло его шаги. Дышало рядом. Видело сквозь него.
Он сжал фонарик, и тот на миг погас — как будто моргнул. Когда снова зажёгся, круг света зацепил новое пятно на снегу — тень. Без источника. Просто силуэт, вытянутый, как будто человек стоял за углом, но самого человека не было.
Он медленно двинулся прочь, к чёрному входу библиотеки. Каждое движение отдавалось болью в груди. Фонарик качался, дыхание сбивалось, а за спиной оставались следы — и не только его.
«Ты всё равно вернёшь меня назад».
Он не шёл — он плыл сквозь тишину, где каждый звук был нарушением. Библиотека больше не светилась — но она слышала. И ждала.
Дверь в будку поддалась не сразу. Замок щёлкнул с каким-то масляным усилием, словно внутри него застряло что-то тёплое, живое. Николай толкнул плечом — и холодный воздух хлынул внутрь, как струя из пробитого мешка. Будка встретила его темнотой, которую не рассеивала даже мигающая лампа под потолком. Она мигнула раз — и потухла окончательно, оставив только тусклый луч фонарика в его руке.
Запах ударил сразу. Гарь. Не от сгоревшего дерева — от чего-то более плотного, мясного, обволакивающего. Он знал этот запах. Он чувствовал его раньше — в морге, в камере холодильника, где лежало тело мужчины, сгоревшего в собственном доме. Но здесь он был чище. Свежее. Как будто только что.
Он закрыл за собой дверь и опёрся на неё спиной, пытаясь дышать носом, коротко, не глубоко.
«Жива. Конечно, жива. Даже не зашипела толком».
Фонарик дрожал. Свет скользнул по столу, и он увидел её. Книга. Лежала рядом с тазом. Целая. Обложка блестела, как мокрая кожа — темнее, чем он запомнил. Словно в ней добавилось чёрного. Или убавилось света.
Он подошёл ближе, чувствуя, как колени ноют от напряжения, а бинт на запястье тянет кожу. Символ под ним горел — не от жара, от чего-то другого. От присутствия.
Фонарь заскользил по поверхности книги. Не расплавлена. Не обуглена. Даже уголки страниц не подрумянились. Только пахло так, будто она была в самом центре пекла, и выжила.
Николай потянулся к ней, но не дотронулся. Просто стоял, ощущая, как дрожь пробегает по пальцам. Радиоприёмник в углу зашипел, как будто хотел что-то сказать — и тут же стих. Он сжал кулак.
– Я не твой.
Слова прозвучали глухо. Неубедительно. В ответ — шорох. Как будто страница перевернулась сама. Он отпрянул, споткнувшись о ножку стула. Фонарь качнулся, зацепил стену, и на мгновение ему показалось, что на ней — надпись.
Он обернулся к столу. Открыл книгу. Пальцы соскользнули по обложке, как по мокрому мылу.
На первой странице, написанной тонким, нервным почерком — явно не его, — была строчка: «Она не из сожжённых. Она из тех, кто смотрит, как горят другие».
– Чёрт ты лысый, – выдохнул он, смахивая со лба пот. – Издеваешься?
Он не заметил, как сел. Колени сами подвели. Книга лежала перед ним, как собеседник на допросе. Но теперь не он задавал вопросы.
Бинт на запястье начал жечь. Он разорвал его одной рукой — и вздрогнул. Символ «4 из 7» проступил ярко, словно на секунду его обожгли утюгом. Кожа вокруг стала серой, будто обмороженной.
Он сжал кулак, но боль не отступала. Казалось, символ двигался. Пульсировал.
В углу мелькнула тень. Он резко поднял фонарик — ничего. Только стена и старая тряпка, забытая ещё осенью.
Радиоприёмник снова зашипел. Но на этот раз не стих.
– Ты уже, – сказал голос.
Николай поднялся. С трудом. Фонарик освещал стол, книгу, таз, пятна на полу, но ему казалось, что всё сдвинулось на миллиметр. Что стены стали ближе. Что потолок дышит.
Он не ответил, потому что не знал, врал ли ему этот голос.
Он вышел во двор, словно пробуждаясь в другой слой той же ночи. Снег падал густо, вязко, будто не хотел ложиться, а оседал с усилием, забивая уши и рот, если вдохнуть не вовремя. Фонарик в руке дрожал, из-за чего свет качался, как маятник, вырезая из темноты узкие сектора, в которых всё казалось ненастоящим.
Двор был пуст. Библиотека за спиной казалась вымершей, но Николай чувствовал на затылке её дыхание. Окна смотрели в его спину — немигающие, слепые, но он знал: если обернуться, они изменятся. Превратятся в зрачки.
«Она цела. И ещё ближе, чем была».
Воздух пропитался тем же запахом, что был в будке — сгоревшее мясо и что-то ещё... костный мозг? Да. Тот же, который он чувствовал, когда резал кость в анатомичке. Глухой, солоноватый. Такой запах запоминался на всю жизнь, не выветривался из памяти даже после пенсии.
Он сделал шаг — и снег под ногой хрустнул, как будто что-то внутри него лопнуло. Под фонарём открылся отпечаток. Его ботинок. Чёткий, острый след, чуть углублённый, как если бы он стоял здесь долго. Но Николай не двигался.
Он застыл. Дышал часто, через нос, но воздух не приносил облегчения. Напротив — внутри нарастало ощущение, что дышит не он, а что-то рядом. Вместе с ним.
Он перевёл свет чуть в сторону — и увидел новый знак. Символ. «4 из 7». Выжженный в снегу. Не написанный, не вытоптанный — а как будто срезанный горячим металлом. Снег вокруг него начал таять, будто внутри спрятан нагревательный элемент.
Он сжал зубы.
– Хватит. Хватит, чёрт тебя побери!
Голос сорвался, стал грубее, чем он хотел, но ему было всё равно. В ответ — шёпот. Из-за спины. Нет, из библиотеки. Нет, из головы. Или всё сразу.
– Ты уже на странице.
Он резко обернулся — и в этот момент фонарик выхватил лишь снег и тени. Но снег под ногами стал тёплым. Настолько, что он почувствовал, как подошвы промокают. Будто кто-то дышал из-под земли.
«Она дышит через землю. Через меня».
Он отступил на шаг, врезался плечом в деревянный столбик с облупившейся краской. Ледяная крошка упала с его шапки, зацепив щёку. Он не почувствовал холода — только липкий пот под воротником.
– Ты не получишь меня, – прошептал он. – Я не твой, слышишь?
В будке хлопнула дверь. Никто не входил — просто хлопнула. Без ветра. Просто.
Фонарик снова дрогнул — и на снегу, прямо у ног, появилась новая надпись. Почерком, как у той книги.
«Смотри, как горят другие».
Он зажал лицо ладонью. На секунду всё вокруг исчезло — снег, свет, ночь, двор. Осталась только книга. Он видел её, как если бы она была в глазах. В голове. В сердце. Как если бы она была органом, которого не должно быть.
А потом он выдохнул.
– Значит, смотрю.
Голос был хриплым, но твёрдым.
Он поднял фонарик, зажал пальцами бинт на запястье — из-под ткани медленно выступала свежая кровь. Символ всё ещё горел.
И всё же внутри него что-то поменялось. Не надежда — нет. Но словно кто-то, до этого сидевший в углу, поднялся.
Книга могла писать. Но он мог читать. И, может быть, этого было достаточно, чтобы ждать следующей страницы.