Страница 199 из 242
В центре — надпись:
«4 из 7. Пиши, пока можешь».
– Нет, – прошептал он. – Я не твоя страница. Поняла?
Он встал, сжал кулак, ударил по столу. Блокнот подпрыгнул, карандаш упал. Символ на запястье вспыхнул. Не больно — но как ток по венам. Не жар, а знание.
Он схватил блокнот. Развернул. Чистая страница. Он перевернул — везде пусто.
– Где? Где ты писала? – Его голос сорвался, стал хриплым. – Ну, покажись!
Никакого ответа.
Он отшвырнул блокнот, подошёл к двери. Приоткрыл. Коридор был тёмный, тише, чем должен быть. Ни скрипа, ни ветра. Только где-то в глубине — лёгкий хруст, как если бы кто-то ел хлеб всухомятку.
Он закрыл дверь. Повернул замок.
– Хорошо. Ты хочешь, чтобы я писал? Будет тебе.
Он достал ручку, вернулся к столу, снова открыл книгу. Но страница была уже другая.
Вверху — новая строчка:
«Пятый пришёл. Шестой был. Ты седьмой. И последний».
Он медленно опустился в кресло.
– Кто они? – Спросил он.
Ответа не было.
– Почему ты меня выбрала?
Снова тишина.
Он облизал губы. Символ на запястье пульсировал — уже не больно, но с каким-то внутренним ритмом, как сердце книги, перенесённое в его кожу.
Он откинулся назад, глядя в потолок. Доски на потолке были в пятнах, будто вода протекала через чердак. Но в одном из пятен угадывался силуэт — не лица, нет. Силуэт книги. Раскрытой. С глазом на развороте.
– Умно, – тихо сказал он. – Очень... умно.
Он опустил взгляд на страницу.
И начал писать.
Ванная встретила его сыростью и затхлым дыханием старого дома. Свет лампы под потолком мигнул, как будто не хотел участвовать, и остался тусклым. Николай щёлкнул выключателем ещё раз — без толку. Зеркало над раковиной было покрыто мелкими пятнами, трещина шла от верхнего левого угла до середины, как царапина на глазу. Из крана текла вода, медленно, точно в такт капающему из труб потолка звуку, сливавшемуся в глухое тиканье. На полке у стены лежало полотенце, пропитавшееся запахом времени — мокрая вата, плесень, капля дешёвого мыла, растаявшего ещё в прошлом году.
Николай сел на край ванны и аккуратно размотал бинт. Он шёл туго, будто сопротивлялся, и с каждым оборотом открывал кожу, на которой всё яснее проступал символ. Сейчас он выглядел как вырезанный ножом и залитый чернилами. Только это были не чернила.
Кровь начала проступать сразу — тёмная, густая, как сироп, капля за каплей скатываясь на кафель. Она текла ровно, без пульса. Ни боли, ни жара. Только медленный, вязкий поток, как будто не из вены, а из самой плоти символа.
– Ну? – Он хрипло произнёс, глядя на руку. – Ты этого хотела?
Ответа не последовало. Только лампа моргнула, и на секунду в зеркале стало темнее, чем должно было быть.
Он потянулся к куску мыла и начал тереть запястье. Кровь размазывалась, оставляя бурые разводы, но символ не исчезал. Наоборот — становился чётче. Вдоль него начали появляться мелкие царапины, как выцарапанные иглой. Он вгляделся.
«4 из 7».
– Сволочь, – прошептал он. – Ты пишешь на мне, как на бумаге.
Он схватил полотенце и резко обмотал запястье. Полотенце мгновенно намокло и потемнело. Он зажал его посильнее и поднял глаза на зеркало.
Отражение стояло, как и должно было. Но выражение лица было чужим. Он смотрел в свои глаза — и не узнавал взгляд. Губы слегка дёрнулись вверх, на долю секунды. Не ухмылка. Но нечто близкое. Как у человека, который знает, что выиграл.
– Нет. Это не я. Я не улыбаюсь. Я не…
Он резко отвернулся и увидел книгу. Она лежала на полке, между свёртками бинтов и зубной пастой, как будто была там всегда. Обложка влажная, потемневшая. Он не прикасался к ней после вчерашнего. Он точно помнил. Или нет?
Он медленно подошёл, вытянул руку, приоткрыл её. Страница открылась сама, словно от сквозняка — хотя ни одно окно не было открыто. В центре страницы — его имя. Ни фамилии, ни инициалов. Только «Николай». А рядом — отпечаток. Его отпечаток. Кровавый. Как будто кто-то прижал его раненую руку к бумаге, пока он не смотрел.
Он шагнул назад. Пол под ним заскрипел, откуда-то из труб донёсся влажный всхлип.
Он посмотрел на своё полотенце. Оно снова начало пропитываться. Кровь не останавливалась.
– Чёрт… – он пошарил по полке, нащупал аптечку, вытащил вату, прижал к ране. – Ну заткнись ты уже.
Книга захлопнулась сама. Не с хлопком — с мягким, глухим звуком, будто что-то большое вздохнуло.
Он прислонился спиной к холодной плитке и закрыл глаза. Запястье пульсировало. В голове билось: «4 из 7», «пиши, пока можешь», «последняя страница». Он чувствовал, как злость поднимается где-то между животом и грудной клеткой, как старая батарея, перегревшаяся зимой.
– Ну и посмотрим, – пробормотал он, открывая глаза. – Если ты пишешь на мне — я тоже могу писать.
Он взял ручку со стиральной машины, медленно подошёл к зеркалу и черканул по нему:
«Я не бумага».
Буквы вышли кривыми, но остались. Ручка царапала стекло.
– Слышишь меня, мразь?
Тень за окном сдвинулась. Он увидел это краем глаза — как если бы кто-то переступил с ноги на ногу, не уходя.
Он не пошёл к окну. Он остался, глядя на кровоточащее запястье.
И впервые за всё время у него появилось нечто похожее на намерение. Не план, не цель. Только намерение. И этого было достаточно, чтобы не рухнуть. Пока.
Снег падал густо, лениво, будто кто-то наверху не торопился закончить работу. Фонари во дворе мигали, как старые лампочки в кладовке, искажая тени, которые казались не отражением, а отдельной жизнью. Воздух был плотный, с привкусом ржавчины — словно во рту у Николая лежала старая монета. Он стоял у входа в библиотеку, держа сумку с книгой на плече. Сквозь ткань пробивалось тепло, как от грелки, которую забыли выключить.
Он вышел, чтобы просто подышать. Или убедиться, что на улице всё по-прежнему. Но двор не был прежним.
Снег хрустел под ногами — чётко, громко, как шаги по сахару. Ветер был слабый, но снежинки сыпались косо, и Николай вдруг заметил, что одна из теней у стены не двигается. Всё вокруг колебалось, а она — нет.
Он остановился и направил фонарик. Свет дрожал, но попал точно в цель. Стена. Кирпич. И тень, всё ещё не шевельнувшаяся.
Он шагнул ближе.
– Кто там?
Никакого ответа. Только фонарь слабо дрогнул в его руке. Он сжал его крепче. Сердце колотилось — в горле, не в груди.
– Я спросил... – он глотнул. – Кто ты?
Тень исчезла. Просто исчезла. Без движения, без звука. Как будто её кто-то выключил.
Николай сделал ещё шаг, но на снегу у стены что-то было. Он присел. Под фонарём отчётливо виднелся след. Не ботинка. И не лапы. Символ. Такой же, как на его запястье. Только крупнее. Словно его рука, но увеличенная, как на ксероксе. Прожжённая в снегу, не отпечатанная.
– Что за чёрт…
Он не договорил. Позади, будто из пустоты, раздался тихий голос. Шёпот, но не чужой.
– Ты.
Николай резко обернулся. Фонарь осветил только пустой забор и снежную пыль в воздухе.
– Повтори.
Тишина.
Он сделал шаг вперёд.
– Повтори, я сказал!
Ответа не было, но сумка на его плече пошевелилась. Не сильно — просто натяжение лямки чуть изменилось. Как будто книга внутри решила вдохнуть.