Чтение запрещено

Вернулся, сел. Снял очки, вытер их. Глаза болели. Он снова взглянул на бинт, скомканный рядом. Подумал — выбросить или снова надеть.

– Видно же, – тихо пробормотал он. – Даже через ткань. Даже если не показывать, они всё равно смотрят.

Он натянул рукав, спрятал запястье. Посидел немного, потом наклонился к книге, будто хотел шепнуть.

– Если ты меня слышишь, знай: я не буду молчать. Не дамся.

Книга молчала. Но в углу зала снова что-то скрипнуло. Шкаф или полка — не разобрать.

Он взял ручку, прижал к бумаге. Записал:

«Следы за спиной. Дверь не открывал. Всё фиксировать. Не молчать».

В этот момент лампа над головой моргнула ещё раз. Затем снова. Потом раздался щелчок — и свет погас. Только экран у входа продолжал слабо светиться. И обложка книги — её теперь было видно в темноте. Она светилась красным.

Ночь подступила плотно, как мокрое одеяло, наброшенное на город. Вахтёрская будка в библиотеке казалась отдельным островком в этом сером безмолвии. Свет луны пробивался сквозь щели в старых занавесках, ложась на стены сложным узором, будто чьим-то почерком. Радиоприёмник на столе, покрытом потёртым дерматином, гудел низко и натужно, как будто под землёй кто-то втягивал воздух сквозь бетон.

Николай сидел в старом кресле, вытянув ноги к холодной батарее. Запястье было обмотано чистым бинтом, но под тканью зудело так, будто в венах копошились муравьи. Он не трогал его. Фонарик лежал на столе рядом с блокнотом, а под блокнотом — ящик, запертый на ржавый ключ, торчащий в скважине. Из узкой щели между крышкой и деревом проглядывала обложка книги. Даже под фанерой она ощущалась — как тепло от включённой лампочки, только странное, будто не телесное, а внутреннее.

Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. В голове пульсировало: «Седьмой. Четвёртый. Кто был первым?».

Отчётливо помнилось, как днём он стоял у зеркала и шептал: «Я не твой».

И сейчас эти слова казались детской бравадой.

– Хочешь поиграть, да? – Прошептал он, глядя на ящик. – Ну давай. Откроем одну страницу. Только одну.

Он наклонился, повозился с ключом. Замок щёлкнул. Крышка приподнялась с лёгким скрипом, и тотчас изнутри повеяло чем-то знакомым и противным: смесью плесени, старых фотографий и крови из носа. Николай достал книгу, положил на стол. Обложка уже не казалась тёплой — она была горячей, как камень, нагревшийся в печке. Он перевернул страницы до той, где было его имя.

Знак на запястье будто отозвался. Под бинтом что-то дёрнулось. Он не удержался и дёрнул рукой.

– Опять, – выдохнул он. – Прекрати. Мне надо думать.

Книга лежала спокойно. Страница была чистая, только символ внизу светился чуть ярче, чем раньше. Николай провёл пальцем по строчкам — они были гладкие, будто отполированные. Он сглотнул, поднял взгляд на окно. За стеклом был пустой заснеженный двор, освещённый тусклым уличным фонарём. Но в углу, возле мусорного бака, стояла тень. Неподвижная, слишком густая. Она не принадлежала ни дереву, ни столбу.

– Что будет на седьмом? – Сказал он громко.

В ту же секунду радиоприёмник хрипнул, затрещал, и сквозь помехи вылез шёпот. Слово было простое. Одно. Чёткое.

– Ты.

Николай замер. Он не двигался — ни рукой, ни головой. Только глаза дрогнули. Он смотрел в стену, будто там могла быть кнопка, выключающая это всё.

– Ты... – повторил он тихо, и голос сорвался.

Он метнулся к приёмнику, дёрнул ручку. Гул стих. Тишина в будке стала почти физической, как если бы кто-то вытащил из розетки весь мир. Он вернулся к столу, схватил фонарик, включил. Луч дрожал, как нервный палец. Он направил его на дверь, открыл. В коридоре никого. Только запылённые шкафы и лестница в темноту.

– Ну-ну, – выдохнул он. – Никого. Привиделось.

Он закрыл дверь, повернул щеколду, сел обратно. Книга снова лежала открытой. На той же странице появилась строчка:

«Вопросы открывают страницы».

Он вздрогнул, глядя на буквы. Почерк — тот же, что был в его блокноте на прошлой неделе. Но он этого не писал. Не мог. Не знал, что писать.

– А если я спрошу, как тебя сжечь? Ответишь?

Тишина.

– Или это нельзя спрашивать?

Он ткнул пальцем в страницу, провёл ногтем по бумаге. Под ногтем остался след — лёгкий, почти незаметный, но бумага будто шевельнулась. Он отдёрнул руку.

– Значит, ты живая. Или почти.

Он поднял фонарик, направил его в угол. Тень у окна исчезла. Снег падал, как и падал раньше. Но в глубине двора мелькнул силуэт. Шаг. Второй. И снова пусто.

– Всё. Хватит. – Он оттолкнул книгу. – Не получишь. Ни вопросов, ни ответов.

Но книга осталась открытой. И на следующей странице, которая перевернулась сама, медленно проступали слова. Он видел, как чернила сочатся изнутри, как из кожи.

Он не стал читать. Встал, закрыл книгу, запер ящик, вынул ключ.

Потом выключил свет.

Потом лёг в кресле, натянул плед и закрыл глаза.

Радиоприёмник не включался больше. Но ему не хотелось его выкидывать. Казалось, если он уйдёт — кто-то другой займёт его место. Сядет в кресло, откроет ящик. Спросит.

И книга снова ответит.

Утро в кабинете директора наступило медленно, как похмелье после долгой, неправильной ночи. Свет едва пробивался сквозь доски, заколоченные наспех, и ложился на пол и стены длинными полосами, будто тюремные решётки. Пыль в воздухе была заметна даже без фонаря — в ней плавали крошечные частицы старости, словно сама комната выдыхала. Запах стоял тусклый, прогорклый: пыльное дерево, заброшенные книги, и едва уловимый, но цепкий запах угля. Будто здесь что-то сгорело — не до конца, не чисто. Осталась сажа, и в ней было чьё-то дыхание.

Николай стоял у стены, держа в левой руке фонарик. Он водил лучом по деревянным панелям, когда заметил надпись. Буквы были выведены криво, небрежно, с нажимом, будто писал тот, кто уже не рассчитывал на вежливость. Чёрный текст тянулся от края окна почти до самого пола. Слова прочитывались медленно — мозг как будто сопротивлялся:

«Последний читатель. Последняя страница».

Он не пошевелился. Фонарик слегка дрожал в руке, и отблеск плясал по стенам, заставляя углы казаться глубже, чем они были.

– Этого не было, – сказал он вслух.

Слова прозвучали неуверенно. Больше для самого себя.

Он протянул руку и коснулся буквы. Подушечки пальцев сразу стали чёрными. Это не краска. Это уголь. Настоящий. Сыпался на пол. Пачкал кожу.

– Кто? – Выдохнул он.

Он тёр буквы рукой, грубо, с нажимом. Они размазывались, но не исчезали. Только грязь ширилась. Его ладонь стала серо-чёрной, ногти забились сажей. Кожа под бинтом на запястье затрепетала, как натянутая плёнка. Он резко дёрнул бинт — ткань отпала, как старая корка. Под ней — символ. Ярче, чем раньше. Слегка распухший. И в центре — крошечная капля крови. Как точка в конце приговора.

Он отступил, глядя на стену. Губы шевелились сами.

– Я не... я не твой.

Он сел на стул, закинул ногу на ногу, сжал бинт в кулаке. На столе лежала книга. Он не помнил, как её туда положил. Или она сама легла?

Фонарик скользнул по обложке. Цвет изменился. Раньше был тёмно-красный, как старая кровь. Сейчас почти чёрный. Блестел, будто промасленный.

Он потянулся, открыл книгу. Страница раскрылась сама, словно ждала.