Чтение запрещено

Глава 38: Метки

Вода в раковине шла вяло, с лёгким стоном старых труб, будто неохотно подчинялась движению. Николай стоял, сгорбившись над умывальником, держась за края раковины так, словно боялся, что пол под ним может отъехать. Он умылся, провёл ладонями по лицу, по вискам — кожа под пальцами была горячей, как будто тело пыталось сопротивляться тому, что уже началось.

Запах сырой краски и чего-то медного становился всё навязчивее. Он поднял глаза к зеркалу — своё лицо узнал не сразу. Щёки впали, кожа побледнела, взгляд казался чужим, как у человека, которого давно не беспокоили живые чувства. Он посмотрел на руки — ногти дрожали, как в похмелье.

Когда он отнял правую руку от умывальника, свет из маленькой лампочки отразился от чего-то на запястье. Николай нахмурился, приподнял рукав. На внутренней стороне, там, где обычно остаётся след от часов, проступал чёткий синий круг, перечёркнутый изнутри — как будто чернила проникли под кожу и застыли там, как татуировка, сделанная без его воли.

Он вцепился в край раковины и резко выдохнул:

– Нет.

Провёл пальцем по знаку. Кожа была гладкой, как будто он родился с этим. Ни боли, ни зуда — только ощущение, что это теперь часть его.

– Не может быть, – он пробормотал, выходя из ванной и прихрамывая к столу. – Я бы запомнил. Я бы...

Он схватил блокнот, пролистал несколько страниц, остановился. На предпоследней была нарисована та же самая фигура — аккуратно, с нажимом, будто чертила рука, знающая, что делает. Почерк — не его. Он это понял сразу. Линии слишком прямые, углы выверены.

Он посмотрел на книгу. Её тёмно-красная обложка казалась влажной. Николай положил ладонь на поверхность и прошептал:

– Что ты со мной делаешь?

Радиоприёмник в углу зашипел. Он включился сам — щелчок, треск, и кто-то будто царапнул изнутри по динамику. Звук был глухой, словно голос из воды.

Николай замер.

– Это ты?

Ответа не было. Только треск, похожий на слова, но слишком смазанный, чтобы понять. Он подошёл ближе, склонился к приёмнику, пытаясь уловить смысл. Радиоволны продолжали сыпаться мёртвыми фразами: обрывки дикторов, чужие голоса, непонятные сигналы.

Он выключил приёмник, выпрямился и вернулся к столу. Открыл книгу. Страница, которую он оставлял чистой, теперь содержала надпись. Под его именем стояли слова: «Седьмой читатель. Четвёртый знак».

– Седьмой? – Он прошептал, снова глядя на руку. – Кто остальные? Кто первый?

Он схватил ручку, прижал её к бумаге, но рука дрогнула. В голове появилось ощущение, будто кто-то рядом ведёт ту же самую руку — и он только инструмент.

– Нет, – он сжал зубы. – Я не марионетка. Слышишь? Я не...

Он сорвался на крик, и в тот же момент лампа на потолке мигнула. Тень от книги на столе будто подползла ближе.

В дверь кто-то постучал.

Николай вздрогнул. Он медленно подошёл, прислушиваясь. Тишина. Только снежный шелест за окном и еле слышный скрип, будто кто-то прошёл по лестничной клетке.

– Участковый опять? – Он прикрыл лицо ладонью. – Или соседка… слышала крик… будет спрашивать, всё ли в порядке…

Он открыл дверь — в подъезде было пусто. Лампочка под потолком мигала, выцарапывая из темноты бетонные пятна и старые следы от велосипедных шин. Он вышел на площадку, посмотрел вниз. Никого.

Возвращаясь, он бросил взгляд на окно. Вдали, за домами, стояло здание библиотеки, окутанное снежным маревом. Казалось, что оно смотрит на него. Он почувствовал укол в животе — слабость или предчувствие.

Он вернулся к столу, лёгким движением свернул рукав, ещё раз посмотрел на знак.

– Ты меня выбрала?

Ответа не было. Но в книге, когда он перевернул страницу, появилась новая строчка:

«Следующий: Ник. Пятый знак — прикасаться к памяти».

– Что это значит? – Спросил он вслух. – Что значит «память»?

Радио щёлкнуло снова. Из динамика донёсся обрывок фразы:

– ...на углу улицы Советской... исчезновение...

Николай отшатнулся.

– Нет, – он зажал уши. – Я не слышал этого. Мне не нужно это знать.

Он упал в кресло, закрыл лицо руками, но из-под век всё равно проступал красный, как кровь, свет обложки. Её тепло становилось всё ощутимее — как от тела, которое дышит.

Вечерняя библиотека дышала сыростью и напряжением. Свет над головой мигал, будто лампа раздумывала — гореть ей или нет. Стены тянулись вверх, скрываясь в полумраке, и казались не кирпичными, а тканевыми, как будто за ними кто-то прятался, прижимаясь к холодной поверхности изнутри.

Николай сидел за своим привычным столом, опершись локтями на шершавую поверхность. Ладони дрожали, не от холода — от напряжения, которое не отпускало с утра. Блокнот лежал раскрытым на той самой странице, где он сам — или кто-то вместо него — нарисовал знак. Рядом на столе покоилась книга. Её обложка за день потемнела, словно впитала в себя сумерки. Блестела, как спина мокрой рыбы, и казалась тёплой, если к ней поднести руку — но Николай старался не прикасаться.

Он сдёрнул рукав свитера, под которым туго сидел бинт. Кожа под ним зудела всё сильнее, как будто под бинтом шевелились тонкие нитки. Он развязал узел.

– Только бы не хуже, – пробормотал он.

Ткань отлипла с влажным шорохом. Символ выглядел так, будто его только что нарисовали — линия свежая, синяя, а кожа вокруг воспалена, как при ожоге. Николай прищурился, провёл пальцем — поверхность запястья была гладкой, но под кожей что-то зудело. Он поднялся, прошёл к раковине в углу зала, включил кран — вода пошла рывками, шумная и ржавая. Намылил руку, начал тереть, с усилием, как будто сдирал не только метку, но и всё, что к ней прилипло за последние сутки.

Зуд стал сильнее.

– Да что ж ты, сволочь, – прошипел он.

Он тёр до боли, пока кожа не стала пунцовой. Потом отдёрнул руку, вытер насухо подолом свитера и вернулся к столу. Книга лежала в том же положении, как будто ждала. Когда он сел, страницы шевельнулись — одна перелистнулась сама собой. Он посмотрел — на новой странице появилась надпись:

«Метка не стирается. Она пишет тебя».

Николай открыл рот, потом закрыл. Несколько секунд смотрел в страницу, будто мог заглянуть под неё, увидеть чернила, череп, автора. Его рука дрожала. Он сжал запястье, будто мог выдавить из него боль.

– Я не твой, – выдохнул он, не отрывая взгляда от книги.

Тень за окном шевельнулась. Он резко обернулся, но за стеклом была только улица, присыпанная снегом. Фонарь у тротуара моргал. Никого.

Он повернулся обратно. Тишина была настолько густой, что казалось — её можно порезать ножом. Или она уже режет его, незаметно, по краям сознания.

– Чушь какая-то, – сказал он вслух, пододвигая книгу ближе. – Я не спал. Всё видел. Всё помню.

Он схватил карандаш, стал писать в блокноте:

«Книга манипулирует. Символ — не мой. Боль усиливается рядом с ней. Возможна реакция на близость. Проверить — унести в подвал?».

Он остановился, перечитал. Почерк казался чужим — наклон другим, буквы резче. Он провёл рукой по лбу, вспотевшему, как будто просидел не в зале, а в бане.

Скрипнула дверь. Не открылась — просто как будто кто-то надавил и отпустил. Николай обернулся. Темно. Только слабо светился экран выключенного компьютера у входа. Он встал, прошёл пару шагов, посмотрел в коридор. Пусто.