Страница 194 из 242
Глава 37: Возвращение
Утро было каким-то мелочным. Свет — как просроченное молоко, воздух — липкий от спёртости, как если бы квартира закрылась на зиму и про него забыли. Радио молчало. Николай не включал его неделю. На столе остывший чай в термосе пах не чаем, а железом. Из окна тянуло стеклянным холодом, и даже под толстым свитером тело отзывалось дрожью — не совсем от температуры.
Он шаркал тапками по полу, в котором скрипели гвозди, словно напоминая, что доски старше него. Всё казалось прежним: нафталин в шкафу, облупленная рама, замёрзшие капли на подоконнике, его рубашки, повешенные ещё в начале зимы. Всё было… пока он не открыл дверцу.
Куртка висела ровно по центру, как будто её выбрали. Не новая, нет. Но свежая — вычищенная, как будто кто-то только вчера вернул из химчистки. Тёмно-синяя, с оттопыренным воротником, и… с дыркой на левом рукаве. Та самая.
Николай не сразу понял, на что смотрит. Думал — память играет. Может, похожая. Может, кто-то оставил.
Он коснулся ткани. Пальцы вздрогнули.
– Холодная… – пробормотал он и сразу вздрогнул от звука собственного голоса.
Снова провёл рукой — не приснилось. Та самая дыра. Обожжённый край.
«От сигареты… Её тогда обшпарило, когда Лена…».
Он резко закрыл дверцу. Постоять. Подышать.
Отошёл к окну. Прислонился лбом к стеклу. Снег за окном вился, как пепел. Пустая улица. Одинокая фигура — женщина с пакетом, кутается в платок. И всё. Курган молчал.
Он оттолкнулся от подоконника и вернулся к шкафу. В этот раз открыл аккуратнее, будто боялся вспугнуть.
– Этого не может быть, – сказал он громче. – Я же её сжёг. На даче. Было лето. После той драки.
Он замолчал. Пальцы потянулись к карману. Внутри — пуговица. Отлетевшая. Точно такая же, какую он тогда в злости вырвал и бросил в траву.
– Да чёрт, – прошептал он.
Повернулся к стене, сел на край кровати, сцепив руки между коленей. Он сидел, как школьник на пересдаче.
В дверь шкафа стучал сквозняк. Тихо, неуверенно. Или это ткань качнулась от воздуха.
– Кто? – Выдохнул он, а потом сжал губы. – Нет. Нет-нет. Это я сошёл с ума.
Он снова поднялся, пошёл на кухню. Открыл кран. Вода шла с ржавчиной.
– Я сжёг её. Я видел, как она горела. Она воняла пластиком. Пепел прилипал к пальцам. Лена орала, чтоб не трогал. Всё помню. Всё.
Он обернулся — как будто куртка могла выйти следом. Шкаф был закрыт.
Он вернулся к двери. Открыл — она всё ещё там. Повешена аккуратно. Как будто ждала.
Он провёл пальцами по обожжённому краю. Вдохнул. Запах был… не одежды. Не старья. Он пах как… газета. Или старая бумага. Библиотека.
Он встал прямо, прищурился. Говорить нужно было вслух — в тишине мысли скользили, теряли форму.
– Если ты вернулась, – сказал он. – То не просто так. Ну и чего ты хочешь?
Ответа не было. Только слабый звук — будто шуршит подкладка. Или кто-то… вздохнул.
Он закрыл шкаф. Медленно. Нащупал ключ. Запер.
– Сегодня ты не выйдешь. Завтра решим, что с тобой делать. Сдохнешь — значит, приснилась. Живёшь — разберёмся.
Он вытер ладони о брюки. Подошёл к чайнику. Залил себе ещё кружку. Вода пахла металлом.
– Какой, на хрен, 2025, – пробормотал он. – Тут уже всё наоборот.
Пил стоя. Смотрел в окно. Курган медленно просыпался. Он — нет.
Николай сидел за столом, сгорбившись над курткой, как над телом на вскрытии. Свет из окна не давал тепла, только подчеркивал вялость утра — серого, как потолок в подвале. Куртка лежала перед ним, растянутая, будто сдалась. На её ткани были еле заметные вмятины, будто кто-то носил её всего пару часов назад. Запах — чужой, влажный, пыльно-тканевый, с примесью чего-то липкого, как плесень на старом термосе.
Он сунул руку в правый карман — пусто. В левом что-то зашуршало. Бумага.
Он вытащил скомканный комочек, развернул — и сразу замер. Бумага была жёлтая, как старая газета, и пахла... не бумагой, а подвалом. Сырой подвал с заброшенными книгами.
– Да ну, – выдохнул он. – Только не это.
Он встал, отодвинув стул скрипом. Поднёс бумажку ближе к глазам. Руки тряслись — от холода или от чего-то другого.
– 12 марта девяносто третьего... Николай Юрьевич... номер книги...
Он замолчал. Строчка с названием книги была пуста. Только номер — 048/13-к. Ни подписи, ни штампа.
– Я ж не брал в том году ничего, – сказал он себе, всматриваясь в цифры, будто они могли объясниться. – Я тогда в отпуске был. Или… не был?
Он провёл пальцем по дате. Чернила не размазались. Свежие. Словно напечатаны недавно.
– Это чья-то шутка? – Громко сказал он, глядя в потолок, будто оттуда кто-то мог ответить. – Или я совсем уже... того?
Он встал, стал ходить по комнате, задевая носком ноги табурет. Бумажка дрожала в руке.
– Ну вспомни! – Рявкнул он. – Девяносто третий! Весна... был ремонт. Я с Леной тогда... Нет, подожди. Мы уже не жили вместе. Или жили?
Он подошёл к окну, посмотрел на улицу — всё та же пустота, всё те же машины под инеем. Всё было на своих местах, кроме него самого.
– Это что, розыгрыш? Кто-то залез? – Он повернулся к шкафу. – Кто?! Куртка? Ты? А? Решила вернуться и поиграть?
Он подошёл к столу и бросил бумагу рядом с кружкой.
– Я тогда на заводе работал. Утром смена, вечером водка. Какие книги?
Он сел обратно, долго смотрел на куртку, потом снова взял бумажку. Вдохнул запах. Невозможно подделать — это не типографская бумага. Это библиотечная. Та, которая пахнет веками.
– Мать вашу, – прошептал он. – Это ж... я её тогда сжёг. Куртку. И вроде бы... вроде бы в тот же день.
Он схватил бумажку, побежал к полке, где стояли старые тетради. Стал рыться, вытаскивая блокноты, бумаги, чеки. Всё звенело, шуршало, падало на пол. Он искал подтверждение — что не мог, не должен был...
– Вот, вот же! – Выкрикнул он и вытащил старую записную книжку. – Девяносто третий, март… хрен с ним, хоть апрель. Где ты?
Листал судорожно. Мелкий почерк, перечёркнутые даты. Страница на 12 марта была пуста. Только мазок ручки. И всё.
Он сел обратно.
– Отлично. Просто идеально. Я уже стираюсь из своего же прошлого, да?
Он снова взял квитанцию, положил на стол, расправил уголки. Бумага повела себя, как будто у неё была память. Раскрылась и выпрямилась.
Он смотрел на неё, как на зверя, который притворяется мёртвым.
– Я найду тебя, – сказал он тихо. – Номер есть. Значит, книга есть. Где-то. Или во мне.
Он потрогал грудь. Под свитером сердце стучало, как чужое.
– Только сначала чай. А то крыша и так уже поехала.
Он встал. Вода в чайнике закипала, как-то слишком быстро. Будто ей тоже было страшно.
Николай толкнул скрипучую дверь архивного крыла и на мгновение замер, прищурившись: лампы под потолком мигнули, словно что-то неохотно признавало его присутствие. Воздух был тяжёлым, будто с осадком. Пахло сухой бумагой, старыми тряпками и пылью, которая не оседала, а висела. Он прошёл вдоль металлических шкафов, оставляя за собой дорожку скрипов и мягких шагов по линолеуму.
– Ну, давай, – пробормотал он, подходя к каталожным ящикам. – Покажи мне, что я рехнулся.
Он бросил куртку на спинку стула. Квитанцию положил рядом, разгладил. Желтоватая бумага выглядела особенно чужой в этом сером мире. Николай открыл первый ящик – буквы от А до В – и начал перебирать карточки, стараясь не дышать глубоко.