Чтение запрещено

Глава 34: Вонючий воздух

Мартовское утро начиналось вязко, как запекшаяся каша. Свет, проникавший сквозь мутные стёкла библиотеки, не радовал, а раздражал: не то солнечный, не то электрический — он был липким, выцвевшим, как старая простыня в больничной палате. За окном — серая жижа из снега, воды и вечного курганского песка. Машины шли медленно, будто и они догадывались, что в этом утре что-то не так.

На окнах — капли. Не снаружи, а внутри. Они тянулись вниз, тонкие и липкие, будто библиотека вспотела. Или плакала. Потолочные плиты — те самые, квадратные, с дырочками, — покрылись жёлтыми ореолами, как если бы кто-то из верхних этажей пролил суп, и он прошёл сквозь бетон, штукатурку и всю систему здравого смысла.

Пахло плесенью. Но не той, что живёт в старых книгах, с её добротной пылью и лёгкой горечью. А другой — кислой, металлической, как будто мокрая тряпка лежала в подвале с трупом медного провода.

Николай сидел у стойки, не раздеваясь. Куртка прилипла к спине. Он не пил чай — кружка стояла пустая, с разводом по дну, как лужа от таблетки. В руках — скомканный платок, влажный, серый от пальцев. Он подносил его к лицу не чтобы вытереться, а просто — чтобы было за что держаться. Влажность оседала на висках, будто в голове цвела роса.

Он снова понюхал воздух и сразу вздрогнул.

«Хуже».

Он поднялся, тяжело, как старик с весом на плечах. Сделал пару шагов до окна. Пальцы слиплись, когда он схватился за раму. Окно не поддавалось. Ручка не двигалась. Дерево, казалось, приросло к подоконнику, как ноготь к мясу.

— Ну давай, — выдохнул он. Потянул сильнее. Щёлкнул сустав в плече. Ни миллиметра.

Он попробовал другое окно — то же самое. Будто библиотека закрылась изнутри. От мира. От воздуха.

Вернулся к стойке. Присел. Посмотрел на экран видеонаблюдения — моргало. Камера в холле мигала, как человек, пытающийся уснуть, но всё слышащий.

— Да чтоб тебя, — выдохнул он, щёлкнул мышкой, выключил окно.

Сел, положил голову на руку. И сразу же снова вздрогнул — с улицы шаги, резкий хлопок двери. Он поднял взгляд.

Вошла женщина. Молодая. Куртка с розовым мехом, чуть неоновым. Сумка в виде совы. Лицо уставшее. Волосы слиплись на виске, как после недосушенного душа.

Она остановилась прямо в дверях. Вдохнула. Поморщилась.

— Здесь чем-то пахнет… — сказала она, и её голос прозвучал слишком громко.

— Проветривали, — пробормотал Николай. — Просто весна.

Она шагнула дальше. Походила между полками. Потом остановилась у стеллажа с зарубежной классикой. Зажала нос пальцами, потрясла головой.

— Что за… — Она вдруг фыркнула. Резко. Потом — снова. Сильнее. Потянулась к носу. Сняла перчатку, приложила палец. Секунда — и на пальце алела капля.

— Что?.. — Она вытащила салфетку, вытерла. Смотрела на неё, как будто впервые видела кровь. Потом — быстрые шаги к выходу. Без книг. Без слов.

Николай не пошёл за ней. Он просто кивнул. Механически. Как будто подтверждал происходящее.

Подошёл к журналу. Взял ручку. Открыл страницу.

Пусто.

«Я вписал уже двоих, — подумал он. — Точно. Мужчина. Пенсионерка».

Прочитал дату — 13 марта.

Голова вдруг запульсировала, как от жары. Он закрыл журнал. Взял блокнот. Открыл камеру наблюдения — изображение моргнуло и замерло. Последний кадр: женщина ещё в дверях. И точка на её носу — красная.

— Хватит, — сказал он, но не понял, кому. Компьютеру? Себе? Или библиотеке?

Он снова прошёл в зал. Остановился. Прислушался.

Запах усилился. Уже не плесень. Что-то мясное. Сырое. Тряпичное. Как будто под стеллажами лежали куртки, пропитанные потом и дождём. Как будто воздух хранил память о чьей-то коже.

Он снова подошёл к окну. Прижался плечом. Оно не открылось.

Постоял так. Дышал через рот. Пульс бился в висках, как глухой барабан в театре без зрителей.

«Если начнёт вонять сильнее, я… что? Вызову кого? Скажу: библиотека вспотела?».

Он посмотрел вверх — потолок. Жёлтые пятна стали крупнее. Один из ореолов потемнел по краю. Почти как ожог.

Николай медленно сел обратно. Положил платок на стол. И посмотрел на него так, как смотрят на карту — когда уже точно знаешь, что она не работает.

Он сделал глоток из пустой кружки.

И вкус — был. Вкус вони.

К полудню запах стал жирнее. Не резче — хуже: он будто обволакивал, залезал в горло, оседал на зубах, как после долгого сна с открытым ртом. Николай сидел с платком, прижатым к лицу, и дышал неглубоко, с перерывами, будто между вдохами могло что-то успеть улетучиться. Но оно не улетучивалось. Наоборот — крепло. Как будто воздух учился быть плотнее.

Входная дверь щёлкнула. Николай поднял голову: мужчина, около сорока, в пуховике нараспашку и с жёлтым пакетом «Галамарта» в руке, вошёл быстро, как будто спешил скрыться от дождя. Но в зале застыл на месте. Сделал один шаг, потом остановился, наклонился и уткнулся ладонью в живот.

— Чёрт… что за... — выдохнул он, глядя в пол, как будто там было объяснение.

Пакет выскользнул из рук, шуршал по полу — в нём что-то круглое перекатилось. Мужчина шумно сглотнул, снова попытался сделать шаг, не сделал. Потом поднял глаза, встретился с Николаем взглядом — и тот сразу понял: этот человек уходит.

— Не могу. Тут воняет, — сказал он, отступая к двери. — Прям... внутри.

Он открыл дверь плечом и вышел, оставив пакет.

Николай не шелохнулся. Только записал мысленно: «боль». Потом посмотрел в журнал. Пусто. Снова. Как будто люди были, но не фиксировались.

Спустя двадцать минут пришла старушка. Маленькая, с круглым зонтом, свернутым как свёрток из морга. Пальто застёгнуто неровно, на шее — вязаный шарф цвета аспирина. Она не поздоровалась, как раньше. Только кивнула, как будто они оба знали, что слова здесь теперь не работают.

Она шла медленно, с осторожностью, будто ступала не по полу, а по провисающей плёнке. Села у окна. Развернула книгу. Взяла очки. Прочитала страницу. Или сделала вид.

Книга выпала.

— Пахнет смертью, — произнесла она негромко, даже мягко, как будто удивлялась. Как будто вспоминала.

И ушла. Не опираясь на зонт. Не попрощавшись.

Николай сидел, не шевелясь. Потом потянулся к журналу, открыл его. Перевернул страницу. Лист чистый.

Он достал блокнот. Тот самый, где писал про книгу. Рука дрожала, как у школьника на медосмотре.

«Трое ушли. Жалобы на запах. Один — кровь. Один — боль. Один — смерть».

Он остановился, посмотрел на слова. Почерк ровный. Даже чернила не расплылись. Словно кто-то вёл его рукой.

«Как будто это не я. Как будто я просто слушаю и записываю. Как санитар в дурке».

Тошнота подступила резко. Сначала — в животе, как от плохого кофе. Потом — в горле, тупо, тяжело. Он выдохнул и наклонился, чтобы не на стол. Не вырвало. Но внутри всё съёжилось. Он схватился за край стойки, как будто здание качнуло.