Чтение запрещено

Через минуту он уже набирал номер ЖЭКа. Пальцы скользили по экрану, как по льду.

— Алло, — сказал он, когда ответили. — Это библиотека. На Трубников. Тут… запах. Похоже, вентиляция. Может, там что-то сдохло. Или плесень. Или...

Голос в трубке был безучастным. Записали. Обещали прислать кого-то «до конца дня».

Он не поверил. Но всё равно оставил дверь открытой. Хоть немного.

Электрик пришёл ближе к семи. Тонкий, высокий, с лицом как у аиста — вытянутое, серое, в морщинах. Без слов показал корочку, снял шапку. Пахло от него машинным маслом и табаком.

— Наверх? — спросил он.

— Да, — сказал Николай. — Там потолок в пятнах. И воняет.

Электрик молча прошёл внутрь. Не снял ботинки. Остановился посреди зала. Поднял голову. Подышал.

— Тут не про вентиляцию, — сказал он.

— А про что?

Тот не ответил. Только кивнул — коротко, будто самому себе. Достал из сумки отвёртку, фонарик, полез к потолку. Снял одну плиту. Прислушался. Потом ещё одну. Подтянул стул, забрался. Исчез с головой.

Тишина затянулась. Только фонарик мигал. Николай стоял рядом, слушал — в надежде на звук, на диагноз, хоть на скрежет.

Прошло минут двадцать.

Электрик спустился. Лицо у него было таким же серым, только мокрым. Виски блестели, будто вспотели.

— Тут не про вентиляцию, — повторил он. Но тише.

— Вы уверены?

— Тут… другое, — сказал он. — У вас журнал есть?

— Что?

— Журнал. Записей. Проверьте.

— Пустой, — сказал Николай.

Электрик кивнул. Взял сумку. Повернулся.

— Слушайте, — Николай сделал шаг вперёд. — Так вы что-нибудь… сделаете?

Мужик остановился у двери.

— Я не из тех, кто чинит такое, — сказал он. — Я просто посмотрел.

И ушёл. Медленно. Как будто боялся разбудить что-то.

Больше его никто не видел. Ни на лестнице, ни у мусорки, ни в ЖЭКе. Через неделю Николай позвонил снова — ему сказали, что такого не отправляли. Имён не записывали. А мастера по такому адресу не было.

Он уже не удивился.

***

Утро началось раньше, чем обычно. Николай проснулся за полчаса до будильника — с ощущением, что кто-то его окликнул. Или вытащил из сна. Он сидел на краю кровати и не мог вспомнить, снилось ли что-то. Но от подушки пахло библиотекой. Той самой вонью — вязкой, глухой, как изо рта давно мёртвого человека.

Он умылся холодной водой, но не проснулся. На коже осталось ощущение, будто её облизали. Даже полотенце пахло чем-то кислым. Он надел чистую рубашку, но через пять минут ему показалось, что она тоже впитала в себя зловоние.

На улицу он вышел в перчатках. В перчатках — в марте. Потому что в трамвае не хотел держаться за поручень голыми руками. Было ощущение, что всё, к чему он прикасается, начнёт пахнуть так же.

В библиотеку он вошёл первым. Замок щёлкнул с привычным сопротивлением. Дверь заскрипела. И сразу — ударило. Словно в нос ткнули мягким, мокрым кулаком.

Он пошатнулся.

— Господи, — прошептал он, наклоняясь вперёд. — Тут всё как вчера. Или хуже.

Он прошёл в зал, не включая свет. Под ногами скрипнул паркет — сухо, обыденно. А воздух был как тесто. Тёплое, нераскатанное, с пузырями. Он сделал вдох и понял — снова стошнит.

Окна не открывались. Все три. Он дёргал, жал, постукивал по раме — бесполезно. Как будто они заклеены изнутри, хотя плёнки не было. Тогда он включил обогреватель — старый, масляный, гудящий. Из него пошёл знакомый жар, но воздух не сдвинулся. Только стало хуже: вонь усилилась, приобрела оттенок палёного пластика и мокрого веника.

Он сел за стойку. Закутал лицо шарфом, как на морозе. Дышал через ткань, но даже она пропитывалась зловонием.

«Если бы я мог не дышать — было бы легче».

Он пытался съесть бутерброд, но не смог разжевать. Язык отказывался прикасаться к еде. Даже хлеб пах. Как будто из пекарни в морг. Он выпил глоток воды — и вода тоже была вонючая. Хотя налита была дома.

Голова кружилась. Пространство плавало, как жир на супе.

Он встал. Пошёл между полок. Без цели. Как в бреду. Дотронулся до корешка — пальцы липкие. До столешницы — она скользкая, как жирная кожа. До книги — пахнет, будто пролежала в желудке.

Он шёл, не поднимая глаз. Промежутки между рядами стали уже, будто сами полки пододвинулись. Свет в коридоре мелькал: лампа моргала, но когда он смотрел на неё напрямую — горела ровно. Боковым зрением — мигала.

Возвращаясь к стойке, он заметил: дата возврата в журнале не стоит. Хотя он точно вчера проставлял. Чётко помнил, как выводил число. 14. Март.

Он взял ручку. Вместо даты написал:

«Вонь стала плотной. Порог снижен. Воспоминания спутаны. Пространство раздуто».

Поставил точку. Посмотрел. Ручка испачкала палец. Он вытер его о платок. Понюхал. Пахло… так же.

— Я не на работе, — произнёс он в пустоту. — Я внутри. Меня.

Никто не ответил.

Он сел, взял блокнот. Не для отчёта — для себя. Для фиксации. Для проверки.

«Всё пахнет одинаково. Бумага. Кожа. Одежда. Я сам. Журнал пуст. Воздух — как пульпа. Голова не держит хронологию. Кажется, я больше не сторож. Я — рецептор».

Он задумался.

«Библиотека — не здание. Библиотека — механизм. И я в нём. А вонь — как масло. Смазка. Только органическая. Или — наоборот — консервант».

Он поднялся. Посмотрел на свою руку. Пальцы были чуть серее, чем обычно. Или показалось? Он ущипнул себя — ни боли, ни подтверждения.

— Эй, — сказал он. — Ты ещё здесь?

Голос эхом не отозвался.

Он остался сидеть. Долго. Пока не понял, что часы идут медленно. Или просто день перестал двигаться.

Он больше не записывал имена. Только симптомы.

***

На третий день Николай вошёл в библиотеку почти без звука — как будто дверь не скрипела, а вздыхала. Воздух внутри стал не просто плотным — он был, как тесто, в которое кто-то уже запустил руки. Тепло, вязко, липко. Ощущение, что дышишь чужими легкими, чужой переработанной слизью.

Он не снимал куртку. Даже шапку не тронул. Только платок, сразу к лицу, как хирург — но не от стерильности, а от безнадёжности.

Он не включал свет. Просто шёл между рядами — наугад. Шаги казались мягче, как будто линолеум стал губчатым, и под ним что-то дышало. Он уже перестал реагировать на вонь — не потому, что она исчезла, а потому что она вросла. В кожу, в ноздри, в мозг. Как звук холодильника, который гудит месяцами: ты знаешь, что он есть, но не слышишь.

У полки «Детская литература» он остановился. Рядом, почти вплотную, торчал край чего-то тёмного. Сначала он подумал — тряпка. Потом — чехол от очков. Но, когда нагнулся, понял — это обувь.