Страница 182 из 242
– Этого не может быть… – пробормотал он.
Книга была тяжёлой. Не физически — она тянула внутри, в груди, как будто знала, что-то, чего не знал он. Он положил её обратно, но пальцы долго не разжимались. Потом шагнул в сторону.
Он пошёл в коридор — один, затем другой. Заглянул в туалет — пусто, только лампа слабо мерцала, как в больнице. Вода в умывальнике капала не в такт. Кабинки открыты. Плитка холодная, зеркало мутное. Никаких следов. Ни одного следа.
Он открыл подсобку — пыль, мыло, старая швабра, облезлый халат, висящий, как шкура. Даже звука собственного дыхания не слышно было. Воздух стоял. Николай постоял немного, будто ожидая, что из-за коробок покажется мальчик и скажет что-то вроде: «А я тут». Но не показался. И не сказал. Только темнота уплотнилась, как будто его присутствие её раздражало.
Он вернулся в зал, медленно, в спине ломило. По пути заметил, что пол скрипит не там, где раньше. Где-то посередине прохода между полками деревянные доски будто поменяли голос — теперь это был не скрип, а будто тихий всхлип.
Николай подошёл к стойке, сел. Сел так, как садятся люди, которых только что ударили в живот. Обхватил себя за плечи. Руки дрожали, лоб покрылся испариной. Он потянул к себе журнал.
Открыл. Пробежался глазами по строкам.
Фамилия мальчика отсутствовала.
Он стал листать — может, записал на соседней? Может, случайно? Но нет. Никаких новых записей за последние двадцать минут. Он видел его. Он взял у него книгу. Он слышал, как тот дышал.
– Я сам его видел… – выдавил он. – Говорил с ним… Он существовал…
Слова застревали в горле, как волосы. Он сжал голову руками, вдавливая пальцы в виски. Шум в ушах стал рваным — словно кто-то прокручивал плёнку туда-сюда.
– Я же… я же только отвернулся…
Он сидел так, сжавшись, будто пытался себя не выпустить. Дыхание стало коротким, тяжёлым, сердце прыгало где-то в шее. Паника была знакомая — как в 98-м, когда сын исчез на полчаса на рынке. Тогда всё обошлось. Сейчас — не обойдётся.
Он схватил блокнот. Листал. Страницы с его почерком — аккуратным, синим. Нигде — ни имени, ни даты, ни упоминания мальчика. Никакой записи о возврате книги. Он дошёл до чистого листа. Белого. Опять белого. Как книга. Как всё вокруг.
Он оглянулся. Зал был пуст. Библиотека будто втянула воздух. Словно ждала.
Шарф всё ещё лежал на стуле. Он потянулся к нему. Поднял.
Ткань была тёплой. Не от батареи. Не от лампы.
Тёплой — как тело.
Николай посмотрел на него, как на улику. Медленно поднёс к лицу, понюхал.
Пахло улицей. Ветером. И кем-то живым.
Он сжал шарф и закрыл глаза.
«Если это шутка, то слишком тонкая. А если не шутка…».
Именно тут он впервые подумал:
«А если это я схожу с ума?».
Он держал шарф, как улику, как доказательство, как единственный аргумент в разговоре с самим собой. Потом медленно опустил его на колени и снова посмотрел на книгу. Она лежала на стойке — там же, где он её оставил. Только теперь — не просто пустая. Она будто звала.
Николай не хотел подходить. Но подошёл. Руками — медленно, пальцами — аккуратно, как будто трогал старую змею, заснувшую на солнце. Он раскрыл её.
На первой странице, чистой прежде, теперь были слова.
Имя.
«Матвей Аверьянов, 12 лет».
Под ним — другая строка, более крупная, вытянутая, будто писалась медленно, с раздумьем, как эпитафия:
«Вовремя — значит, бесполезно. Поздно — значит, правильно».
Он застыл. Губы шевельнулись, но не издали ни звука. Грудь будто запала внутрь, как у старого аккордеона, которому запретили играть.
– Это не я… – выдохнул он. – Я… я не писал…
Он знал свой почерк. Кривоватый, чуть наклонный, с заострёнными буквами — его учили в школе №4 писать красиво, и он всю жизнь за это боролся. Это был не его почерк. Буквы — округлые, уверенные, с нажимом. Кто-то писал это… снаружи. Или изнутри.
Книга выскользнула из рук и упала на пол, глухо, но с треском, будто ударилась не о ламинат, а о кость.
Николай отшатнулся, налетел спиной на стойку, сполз. В голове начало пульсировать — глухо, ритмично. Как будто где-то в глубине здания кто-то начал стучать. Не по двери. По стенам.
Шаги. В коридоре.
Он резко повернулся. Темно. Коридор был пуст. Но звук был — мягкий, осторожный, как босые ноги по линолеуму. Он замер.
«Никого нет. Не может быть. Я проверял. Никого нет».
Шаги прекратились.
И тут он понял: гудение лампы изменилось. Оно стало глубже, будто с эхом, будто с диафрагмой. Это больше не был электрический звук. Это был… вдох. Долгий, щадящий.
Он поднял голову. Смотрел на лампу.
Она гудела в такт его дыханию.
Раз — вдох.
Раз — гул.
Раз — выдох.
Раз — пауза.
Он сел на пол. Просто сел. Ноги отказались стоять. Спина уткнулась в стойку, пальцы нащупали щель между досками.
Перед ним — книга.
На белой странице — имя.
Он смотрел. Молча. Глаза не моргали.
– А если я тоже исчезну? – сказал он тихо.
Голос отдался от стеллажей, но как-то не туда. Словно ушёл вниз. Под пол. Или вверх — в чердачную пыль, в гнёзда.
– Кто тогда останется?
Ответа не было. Только гул лампы. И странный, вкрадчивый холод под лопатками, будто кто-то смотрит — без глаз, но с намерением.
Он не знал, что делать.
Но знал одно.
Он теперь в списке.
Не в том, который пишет он.
А в том, что пишется сам.
Он не сразу понял, что сидит уже не просто в тишине, а внутри чего-то. Чего-то большего. Воздух в библиотеке изменился — он стал вязким, как кисель в больничной столовой. Казалось, что каждое движение даётся с задержкой, как будто мир теперь реагирует не по инерции, а с размышлением.
Книга на полу открылась сама. Он не видел, как именно — просто в какой-то момент заметил: страницы перелистнуты. Теперь была новая.
Имя исчезло.
Осталась только фраза:
«Следующий — ты».
Он не вскрикнул. Грудная клетка просто перестала двигаться. Потом дёрнулась. Как заедающее зеркало в лифте. Он медленно поднялся, как старик, оставшийся в автобусе последним. Не чтобы выйти. А чтобы не упасть.
Он смотрел на эту строчку, как на приговор, отпечатанный без суда. И понял: это не проклятие. Не мистическая кара. Это — механизм. Это работает по правилам. По алгоритму.
Исчезновение мальчика было функцией.
Книга не просто записывала.
Она — обрабатывала.