Чтение запрещено

Глава 33: Поглощение

Вечер пришёл так, как приходят мелкие штрафы по почте — неожиданно, но с ощущением, будто ждали его заранее. За мутными окнами, покрытыми каплями дождя, город терял очертания: фонари дрожали, словно пьяные, асфальт блестел, как кожа умирающей рыбы. В библиотеке было тихо. Не пусто — именно тихо, как в квартире, где давно никто не разговаривал, но мебель ещё помнит чьи-то тяжёлые шаги.

Потолочный свет мигал с упорством старого больного: каждые десять секунд он будто делал вдох, задерживал его, а потом с усилием выдыхал, вспыхивая на мгновение. В одном углу горела лампа с жёлтым абажуром, тусклая, будто прикидывающаяся уютной. Она отбрасывала на стены тени, которые не шевелились, но и не замерли окончательно — просто ждали чего-то. От ламината тянуло слабым химическим амбре, перемешанным с затхлой влагой. Где-то внутри системы отопления бурлило, будто кто-то изнутри пытался согреться, но безуспешно. Радио за спиной Николая ловило только серый шум — не шипение, не треск, а именно присутствие: то, что звучит, когда никто не говорит, но кто-то слушает.

Николай сидел за стойкой и обводил в журнале фамилии. Очки сползли на самый кончик носа, он не поправлял. Левое плечо ныло после вчерашнего сна на старом диване, правый ботинок сдавливал большой палец. Почерк у него был аккуратный, слишком аккуратный для сторожа — как у человека, который раньше старался, а теперь просто копирует самого себя. Каждое движение руки казалось продолжением предыдущего. Он не читал названия книг — только находил их глазами и переносил в бумагу. Как будто вёл перепись вещей, которые уже мертвы.

За дверью зала послышался скрип. Не уверенный шаг, не кашель. Скрип. Будто кто-то слишком лёгкий для того, чтобы производить звук, но слишком реальный, чтобы не услышать.

Мальчик вошёл без стука. Куртка распахнута, одна пуговица держалась на нитке, как на последней надежде. Уши покраснели, нос тоже. Шарф обмотан дважды, но всё равно волочится по полу, оставляя влажную полосу. В руках — книга. Библиотечная, штамп на корешке выцвел до состояния «как бы буква». Мальчик подошёл, не глядя по сторонам, и поставил книгу на стойку.

Николай только тогда поднял голову. Секунду смотрел, потом кивнул.

– Угу… – хрипло, машинально. Он взял книгу, обложка липла к пальцам — то ли от сырости, то ли от чего-то другого.

Мальчик не произнёс ни слова. Только смотрел. Слишком прямо. Как будто не рассматривал, а ждал команды.

«Чего он стоит? Надо бы спросить… имя, класс, номер читательского. Но ведь сейчас не проверяют…».

Николай встал, с хрустом в коленях. Книга в руке была тяжёлой. Не по весу — по внутреннему давлению, как будто что-то в ней хотело наружу.

– Сейчас отнесу. Можешь сесть, если хочешь.

Мальчик кивнул. Или показалось.

Николай повернулся, шагнул вглубь зала, в тень между стеллажами. Его спина выступила пятнами пота — неожиданно. Он шёл медленно. Руки дрожали едва заметно. Пальцы перебирали края книги — шершавые, будто не обрезанные до конца. Он нашёл нужную полку, поставил том, выровнял корешки. Всё по инструкции. Всё как надо.

Николай вернулся к стойке с лёгким подрагиванием в коленях — возраст, плюс нервы, плюс сквозняк, который гулял по библиотеке, как незваный гость. Он привычно поправил очки, щёлкнул пальцем по журналу, чтобы не забыть внести книгу, и поднял взгляд.

Стул был пуст. Не то чтобы просто — никого. Он был пуст неестественно: будто из него вынули не только тело, но и саму идею присутствия. Мальчика не было. Шарф лежал на сиденье, аккуратно сложенный — слишком аккуратно, как будто кто-то заранее знал, что его оставят. Книга, та самая, с облезлой обложкой, лежала раскрытой на краю стойки. Николай посмотрел на неё — и остановился.

Страницы были белые. Не пустые — белые. Бумага казалась плотной, свежей, но при этом в ней не было даже намёка на типографскую сетку, водяные знаки или следы печати. Он перевернул одну — звук был сухим, но не хрустящим, как у старых книг. Скорее — глухим, будто она сопротивлялась. Ему показалось, что бумага чуть теплее, чем должна быть. Или это пальцы такие холодные.

Он оглядел зал.

– Эй… мальчик? – голос предательски дрогнул. – Ты куда делся?

Тишина.

Николай быстро обошёл стойку, шарф упал с края стула, как язык. Он не поднял — вдруг показалось, что ткань шевельнулась сама. Взгляд метался — коридор к туалету пуст, дверь в архив закрыта, зелёная табличка «служебное» — как всегда перекошена. Под столами — ничего. Он наклоняется, заглядывает — только тени и пыль. И тишина. Абсолютная. Даже радио, которое всё утро трещало шумами, теперь молчало.

– Мальчик? Отзовись! Ты чего… – он замолкает. Голос звучал неестественно громко, как в пустом аквариуме. Воздух гудел, но без источника. Не лампа, не батарея — что-то между.

Он чувствует: ладони стали влажными. Сердце стучит в горле. В желудке — тянет, как перед рвотой. Паника подступает медленно, но липко. Как если бы кто-то, стоя за его спиной, начал гладить его затылок холодной, детской рукой.

Он бросается к компьютеру. Экран погас — странно. Обычно просто засыпает. Он трогает мышку, щёлкает — гудит системный блок, экран оживает. Серое меню. Иконка камер в правом углу. Щелчок. Список залов. Читальный — активен. Николай нажимает воспроизведение.

Камера показывает, как мальчик входит. Его куртка качается, как будто за ним — ветер. Он подходит к стойке, ставит книгу. Николай берёт её, уходит. Всё, как было.

Он смотрит, как мальчик опускается на стул.

00:00:12.

Он сидит.

00:00:13.

Он смотрит в камеру.

00:00:14.

Картинка замирает.

Следующий кадр — пустой зал. Стул. Шарф. Раскрытая книга.

Николай вжимается в кресло, глаза расширяются. Он отматывает назад. Снова: вход, стойка, книга, стул.

00:00:14.

Пустота.

Он пробует ещё. Отматывает на начало. Меняет камеру. Переключает архив. Все остальные — пустые. Запись обрывается на одной и той же секунде. Он даже слышит, как система пищит — короткий писк, как когда ловит сбой. Или… как когда кто-то поглощает сигнал.

Он смотрит в монитор и не дышит.

«Это я сошёл с ума? Или это библиотека? Или… книга?».

Экран тускнеет. На секунду — будто кто-то прислонился к нему изнутри.

Он отшатывается. Кресло с грохотом отъезжает назад, колесики скрипят, словно застряли в липкой резине. Николай отходит к стойке, держится за край. Пальцы белеют.

– Это шутка? – выдыхает он. – Очень смешно.

И снова тишина. Шутке некому смеяться.

Он медленно подошёл к стойке, как будто оттуда могло донестись объяснение. Книга лежала раскрытая — та самая, которую принёс мальчик. Николай взял её, бережно, будто она могла обидеться. Перевернул страницу. Бело. Ни заголовков, ни аннотаций, ни даже случайной точки в углу. Бумага гладкая, чуть теплая, с матовым блеском, как кожа, недавно вытертая от пота.

Он перелистнул ещё. Потом ещё. Всё то же. Белизна, тишина, пустота. Он поднёс книгу ближе к лицу, вдыхая — запах был странным: не типографская краска и не пыль, а что-то похожее на нагретую лампочку и влажную древесину. Словно текст был здесь, но спрятан в другом спектре.