Чтение запрещено

— Ну, конечно, — выдохнул он. — А теперь — ещё и я. Через стекло.

Он посмотрел на руку. Она больше не болела. Просто была — как предмет. Как старая карта, на которой стерлись названия. И будто бы кто-то её читал. Только не глазами. Пальцами. По рельефу кожи.

Щёлкнули часы. Щёлкнули снова. И снова.

Он опустил голову. Шепнул, почти ласково:

— Старая кожа. Весна. Ничего страшного. Просто — облезаю.

Он положил книгу на стол так осторожно, будто это была кастрюля с кипящим жиром. Тканевые перчатки — обычные, серые, с рынка — чуть потрескались на ладонях, как старая кожа на ботинках. Книга лежала спокойно, будто уснула. Только запах пошёл — едкий, пепельный. Сначала подумал, что это с улицы тянет. Кто-то жжёт листву или пластиковые бутылки. Потом понял — нет. Это она. Запах бумаги, которая уже начала гореть, но передумала.

Он провёл пальцем по краю обложки — в перчатке. Осторожно, как будто гладил спящего зверя, которого не хочет будить. Обложка не отозвалась. Тогда он дотронулся до уголка страницы. Потянул.

Ничего.

Попробовал чуть сильнее.

Страницы не двигались. Слиплись. Прямо как в старых детских книжках, где между листами попадала капля варенья — и всё, сказка про петушка заканчивалась на том, как он только собрался идти в лес.

Он потёр перчаткой, поддел ногтем. Бесполезно. Бумага не сопротивлялась — просто была глухой. Как дверь, за которой давно никто не живёт, но замок всё ещё щёлкает. Словно книга приняла позу мёртвого: не живая, но и не покинутая. Просто закрыта. Для него.

— Ты что, злишься? — пробормотал он и сам услышал, как по-дурацки это звучит. — Это же просто перчатки… я не хотел… ну…

Он осёкся. Воздух в зале стал плотнее. Как будто его капнули в воду и он начал тонуть. Свет из лампы над головой, казалось, провалился внутрь стеклянного колпака и больше не возвращался. Всё вокруг стало тусклым, пыльным — как старая фотография, на которую кто-то пролил чай.

Рядом зашуршал холодильник из подсобки. Резко, с рывком, будто закашлялся. Николай вздрогнул, поморщился. Холодильник там был давно, работал через раз, и звук у него был всегда одинаковый: будто кто-то с силой чихнул в подушку. Раньше это раздражало. Сейчас — успокаивало. По крайней мере, он был своим.

Он снова посмотрел на книгу. Та лежала неподвижно, но будто с выражением лица. Как будто теперь её обидели. Он поставил локти на стол, уронил голову в ладони — перчатки были шероховатыми, но теперь казались слишком теплыми. Ладони пощипывало. Будто обветрились. Или как после соли. Он снял одну перчатку. Осторожно. Словно кожа под ней могла сойти вместе с тканью.

И правда, кожа была странной. Не красной. Не ожог. Просто — сухая. Серая, как старая газета. Треснувшая на сгибах. Он провёл пальцем по запястью — почувствовал, как оно шершаво отзывается, как мелкая наждачка. Почесал, тут же пожалел. Зуд не ушёл — стал злее.

— Ну и ладно, — буркнул он. — Обойдусь без тебя. Перечитаю Словарь иностранных слов, он не кусается.

Книга, разумеется, не ответила. Но воздух стал ещё плотнее. Как будто в зале стало на одного больше. Не человека — массы. Веса. Присутствия. Он слышал только щелчки часов. Между ними было по три с половиной секунды. Он считал.

«Раз, два, три… щёлк. Как пульс чужого времени».

Он отодвинул стул. Скрип раздался, будто кто-то поцарапал эмалированную ванну ложкой. Он моргнул. Пальцы всё ещё пощипывало. В голове всплыло: «Если кожа сходит, может, это потому, что книга тебя снимает? Как отпечаток. Как плёнку».

Он криво усмехнулся.

— Ну конечно. Теперь ещё и ворона заговорит.

Сказал это сам себе. Но с интонацией, как будто она уже говорила. Просто он не расслышал.

Он пытался не смотреть на обложку. Не потому что боялся — глупо бояться книги. Просто взгляд скользил, не цеплялся. Как будто между ним и ней вставили тонкую плёнку — антибликовую, как на старых мониторах, только вместо защиты — отторжение. Он знал, где она лежит. Знал, как лежит. Мог описать положение — вплоть до изгиба угла и пятна, похожего на расплывшееся чёрнильное сердце. Но увидеть по-настоящему не получалось. Глаза как бы соскальзывали. То влево, то вниз. Как у человека, который нечаянно встретился взглядом с сумасшедшим — и теперь делает вид, что рассматривает трещину на асфальте.

Он снова потянулся — попробовать перелистнуть. Просто проверить. Может, размякло. Может, это был сон. Может, он просто устал.

Пальцы легли на край страницы. Потянули. Бумага не сдвинулась. Он попробовал сильнее. Только потрескалась. Мелко. Беззвучно. Как кожа.

Он замер. Потом потянул другую страницу. И третью. Каждая была такой же: слипшейся, неподвижной, холодной. Словно между ними была не пыль, а кровь — запекшаяся, чужая.

Он наклонился. И тогда увидел.

След.

На бумаге. Отпечаток. Его ладони. Не сверху — внутри. Как будто кто-то из книги коснулся её с изнанки. Из другой стороны реальности.

Отпечаток был не резкий, но уверенный. Тепло-коричневый, как чай на салфетке. Пальцы в нём были чуть длиннее, чем надо. Или просто искажённые углом страницы. Или не совсем его.

Он резко отдёрнул руку, встал — стул скрипнул под ним, как будто застонал. Книга осталась на столе. Никакой реакции. Только эта тишина, в которой лампа за его спиной снова щёлкнула — будто нервно подавилась светом.

— Ты не можешь, — сказал он вслух, сквозь зубы. — Меня трогать. Я читаю. Я.

Фраза прозвучала как попытка договориться. Но с кем? С книгой? С её руками? С тем, кто был по ту сторону бумаги?

Он сделал шаг назад. Потом — вперёд. Рука снова сама потянулась. Как в детстве, когда касаешься раскалённой сковороды не потому, что не знаешь, что будет — а потому что надо убедиться. Может, именно тебе повезёт. Может, она остыла.

Книга лежала спокойно. Как будто ждала. Он снова дотронулся. Оттолкнуть. Сбросить со стола. Но пальцы сжались. Дёрнулся — и не сразу понял, что вновь держит её. Как будто не он — как будто рука жила отдельно. Как будто она хотела читать.

Он выругался. Глухо, почти по-больному. Перчатки валялись на полу. Воздух стал липким. Пахло пеплом. Становилось жарко. Или наоборот — холодно. Он уже не различал.

Он снова наклонился. Посмотрел на отпечаток. Тот никуда не делся. Даже стал чётче. Как будто в книге теперь жило его касание.

Он выдохнул. Усталой грудью. Так, как выдыхают, глядя на расписание электричек, когда последняя уже ушла.

— Ну и что теперь? — спросил он. — Паспорт туда засовывать? Или сразу кожу?

Никто не ответил. Даже холодильник замолчал. Только часы тикали, как капельница, капающая в пустоту.

Он провёл рукой по лбу. Липко. Чуждо. Он чувствовал, как пот не просто течёт — он считывает его. Как будто книга теперь знала и вкус его соли.

Он снова посмотрел на свои пальцы.

И вдруг понял: они уже не удивляются.

Пахло тем же, чем тогда — на даче, когда он в шесть лет вылез на табуретку и схватился за горячую конфорку. Запах был не палёной кожи, нет. Он был глубже, тоньше, будто изнутри мяса, но не кровавый — скорей, как когда прогрел замёрзшую рыбу в микроволновке и она начала источать свой секретный дух. Вот и теперь — то же самое. Только не на кухне, а в читальном зале. И не от плиты, а от собственной ладони.