Чтение запрещено

Он посмотрел на неё. Кожа по центру ладони отслаивалась — аккуратно, без надрывов, как будто кто-то снял с неё отпечаток и забрал себе, а эту оставил — временно, для ориентира. Мелкие трещинки шли от линии жизни, загибались к мизинцу. Края белели, как старая клеёнка, которую не мыли год. Зуд был ровный, нестерпимый, как будто под кожей кто-то жевал медленно и вразнобой.

Он провёл по ней ногтем — и почувствовал, как под ногтём собирается плёнка. Потёр — она свернулась, как старый клей ПВА. Он мог бы засмеяться. В детстве обожал сдирать засохший клей с пальцев. Это было даже приятно. Теперь — отвращение. Не к коже. К себе.

Он снова посмотрел в книгу. След был там. Чёткий, как на стекле морозом. Не просто пятно. Это была его ладонь. До последнего завитка. И чем дольше он смотрел, тем сильнее казалось, что отпечаток углубляется. Как будто вдавливается в бумагу изнутри. Или вылезает наружу.

Он шевельнул пальцами. Внутри вспыхнуло. Не боль — а как вспышка со вспышкой. Как будто кожа увидела, что её дублируют. И начала слазить быстрее.

«Это я тебе оставил? — подумал он, не смея озвучить. — Или ты мне? Что ты хочешь, чёртова бумага? Что, чтобы я признал, что ты живое? Или чтобы перестал считать себя человеком?».

Он наклонился ближе. Поднёс ладонь к странице. Сравнил.

Совпало. До боли. До мнимого укола в середину ладони. Как иголка под ноготь — только не острая, а тёплая. Он почувствовал, как тело дёрнулось — не он. Тело.

— Ты не бумага, — выдохнул он. Шёпотом, почти про себя. Как ругательство, как исповедь. — Ты... кожа. Моя?

Слова показались смешными. Почти жалкими. Как будто он признался в любви одеялу, которое душит его ночью.

Но книга не рассмеялась. Она просто осталась. С отпечатком. С тёплым пепельным запахом. С липким воздухом вокруг. И с ощущением, что кто-то, наконец, дотронулся до тебя по-настоящему — не через имя, не через слово, а по пальцам, по прожилкам, по коже.

Он хотел встать. Не смог.

И вдруг, без звука, исчезло электричество.

Но лампа продолжала светиться.

Страницы начали расходиться без звука. Медленно, как если бы их размокшие края тянули кто-то очень вежливый, но без пальцев. Николай не трогал их. Не хотел. Просто сидел, глядя, как они двигаются сами — неохотно, чуть дрожа, будто после простуды. Одна страница отлипла. Потом вторая. На третьей — тот самый отпечаток. Только теперь уже не на бумаге. На стекле.

Он понял это не сразу. Просто в уголке зрения что-то бликануло — и он обернулся. Окно. Вечереет. Свет фонаря — ржаво-жёлтый, с той стороны, где вечно лает собака, хотя никто её никогда не видел. На стекле — пятно. Его ладонь. С внутренней стороны. Не от прикосновения — он не прикасался. Не сейчас. Не туда.

Он медленно подошёл. Стекло мутное, старое. Никто его не мыл с осени. Пальцем провёл сбоку — хруст грязи под ногтем. А отпечаток остался. Чистый. Как изнутри. Как будто кто-то приложился из той стороны, откуда свет. Или темнота. Или то, что между ними.

Он снова посмотрел на ладонь. Та была сухой, почти белой. Под ногтями — серая пыль. В складках — мелкие остатки плёнки. Кожа будто начала списывать себя, как исписанную бумагу.

Он медленно повернулся к книге. Та лежала открытая, как будто ждала, пока он сообразит, что теперь — его очередь. Бумага чуть дрожала, как у кого-то с лихорадкой. Откуда-то снизу — из глубины здания — донёсся глухой, влажный стук. Может, лифт. Хотя в этом крыле его не было.

Он сел обратно. Беззвучно. Стул не скрипнул. Воздух стал таким тихим, что тишина будто впивалась в уши. Библиотека больше не дышала. Как будто затаилась. Или умерла. Или ушла в себя, как старик, который вспомнил, что никого уже нет.

Он наклонился к книге. Прочитал первое слово на странице. Оно расплылось. Второе — будто втянулось внутрь. Он уже не понимал, читает ли, или ему читают. Голос в голове был его, но с интонацией, которую он не помнил. Как диктор в старом магнитофоне: чуть гнусаво, чуть в нос, но без ошибок.

Он закрыл глаза.

Под веками — не тьма. Текст.

Он снова посмотрел на ладонь. Пальцы дрожали. Он поднял их к лицу — медленно, почти театрально, как в детстве подносили руку к фонарю, чтобы посмотреть, как кровь просвечивает под кожей. Теперь под ней — ничего не просвечивалось. Только текст. Мельчайший. По линиям судьбы. Как будто кто-то читал его вслух, пока он спал.

Он усмехнулся.

— Ты меня читаешь, — сказал он тихо. — Я тебя — только по строчкам. А ты... по коже.

Голос сорвался. Не от боли. От нелепости. От абсурдной точности происходящего.

Из подсобки снова зашумел холодильник. Глухо. Как ворона в мусорном баке.

— Ну конечно, — добавил он. — Теперь осталось, чтобы и он начал цитировать.

В ответ — щелчок лампы. И новый лист книги, медленно перевёрнутый сам собой.

Он сидел, не двигаясь. Книга была перед ним, распахнутая, как чужой рот на исповеди. Бумага тянула запахом стершегося тонера и чего-то медицинского — как будто в ней хранили йод. Он не читал. Но и не отрывался. Глаза скользили по строчкам, не цепляясь за слова, как ногти по плитке в ванной — скользко, бессмысленно, больно от самой попытки.

Ладонь зудела. Он снова провёл по ней пальцем. По тому самому месту — между большим и указательным. Кожа стала чуть мягче, как будто поддалась, но там, под ней, будто что-то шевельнулось. Не боль, не пульс. Напоминание. Как будто пальцы уже помнили, что их ждёт.

«Какая часть следующая?» — промелькнуло в голове, как бегущая строка. Без эмоций. Просто регистр факта. Локоть? Спина? Затылок? Он представил, как однажды проснётся и увидит на шее строки. Или наоборот — исчезновение. Кусок тела, где больше ничего нет. Бумажная пустота.

Он не удивился бы.

Он ткнул ногтем в край ладони — туда, где кожа начинала шелушиться. До крови не дошёл. Ещё нет. Но уже ощущалось, что барьер — не телесный. Барьер — формальный. Как договор, который давно просрочен, но ещё не сожгли.

— Пока не до крови, — сказал он себе. — Пока не до костей. Пока не...

Остановился.

Щёлкнула лампа. Холодильник, чёртов, вздохнул в своей подсобке — будто устал так же, как он. Где-то по трубе прошёл глухой удар, как будто кто-то постучал снизу: «Тише там». А они и не шумели.

Он встал. Потянулся — не из желания, а по инерции. Позвоночник треснул в трёх местах — и в каждом эхом отозвался вопрос: «Ты читаешь её — или она тебя?». Нет, не так. Уже не тот вопрос.

Теперь — «Кто из нас бумага?».

Он подошёл к окну. Отпечаток на стекле остался. Он всё ещё был там. Мутный. Как отражение, которое не успело исчезнуть.

Он посмотрел в своё отражение — и увидел книгу. Нет, не прямо. Но ощущение — будто она стоит за его спиной. Читает.

Он прижал ладонь к стеклу. Совпало. Совпало слишком точно.

«Ты входишь в меня... — подумал он, глядя, как его пальцы покрываются испариной. — …или я в тебя?..».