Стеклодувы

В середине апреля, когда зима была уже позади, я вдруг получила письмо от Кэти, в котором она умоляла меня приехать в Париж. Она снова ждала ребенка, который должен был появиться на свет в конце месяца, и хотела, чтобы я была рядом с ней. Ее родители, по-видимому, всю зиму болели и были слишком слабы, чтобы взять на себя заботы о Жаке. Это был крепкий здоровый мальчуган, которому скоро должно было исполниться восемь лет. Что же до Робера, то он был занят в своей лавке в Пале-Рояле и в лаборатории на улице Траверсьер. Помимо этого, он теперь был тесно связан с герцогом Орлеанским и его окружением и постоянно пропадал на всяких политических сборищах. Я сама была беременна, уже на четвертом месяце, и у меня не было никакого желания ехать в Париж. Но в тоне письма Кэти было что-то такое, что меня насторожило, и я уговорила Франсуа меня отпустить.

Робер встретил меня в конторе дилижансов на улице Булей, и, не задерживаясь особенно на здоровье Кэти, тут же стал говорить о самом главном событии дня - о том, что через несколько недель должны созвать Генеральные Штаты, что назревает общенациональный кризис, а весь Париж находится в состоянии политического брожения.

- Я в этом нисколько не сомневаюсь, - согласилась я. - Но как поживает Кэти, как твой сын?

Однако Робер был слишком возбужден, чтобы говорить на такие низменные темы как здоровье и приближающиеся роды жены или же день рождения его сына.

- Понимаешь, в чем дело, - говорил он, подзывая фиакр и загружая в него мои вещи. - Если бы событиями руководил герцог Орлеанский, кризису скоро наступил бы конец. - Он обратился за подтверждением к кучеру фиакра. - Вот видишь, - обрадовался он, - все так думают... Уверяю тебя, Софи, когда живешь в Пале-Рояле, ощущаешь пульс страны. Мы, видишь ли, поселились в том же доме, где находится наша лавка, на втором этаже. Поэтому я всегда сразу узнаю, что происходит.

"И тут же передаю дальше, разношу по городу, - подумала я, преувеличивая и раздувая до невероятных размеров".

- Мы в Пале-Рояле все патриоты, - продолжал он, - и получаем сведения из первых рук, в клубе Валуа, например, это здесь же, за углом. Не то, чтобы я был там членом, но многие мои знакомые состоят там.

Он принялся перечислять, называя одно за другим имена высокопоставленных приближенных герцога Орлеанского, посвященных в дела его светлости, как личные, так и общественные. Лакло, автор книги "Les Liaisous Dangereuses"*, которую матушка не разрешала мне читать, был, по-видимому, правой рукой герцога и заправлял всеми его делами.

- Есть еще сотня-другая мелкой рыбешки, - доверительно сообщил мне Робер, - тесно связанных с герцогом общими интересами. Лакло достаточно сказать слово и...

- И что? - спросила я.

Брат улыбнулся.

- Я, как всегда, слишком много говорю, - сказал он, сдвигая набекрень шляпу. - Может, ты лучше расскажешь мне, что говорят в Ле-Мане.

Я предпочла промолчать. В наших краях и без того было достаточно волнений, и ни к чему было возбуждать к ним интерес Робера.

Я нашла Кэти усталой и неспокойной, но она так мне обрадовалась, что было жалко смотреть. Робер едва успел довести меня до дверей, как тут же снова исчез, легкомысленно сообщив, что его призывают "государственные дела".

- Хотела бы я, чтобы это было так, - прошептала Кэти, но больше ничего не успела сказать, потому что в комнату ворвался мой маленький племянник, живой, белокурый и голубоглазый мальчик, точная копия Робера, и мне пришлось ахать и восторгаться игрушками, которые он получил в подарок по случаю дня рождения - ему исполнилось восемь лет.

Вечером Кэти рассказала мне о своих опасениях.

- Робер все свое время проводит с этими агентами и агитаторами герцога Орлеанского, - говорила она. - Их единственная цель - распространять слухи и сеять смуту. Робер получает от них деньги, я знаю это точно.

- Но зачем же герцогу Орлеанскому, - возразила я, - сеять смуту и вызывать беспорядки? Ведь его так любит народ. А когда соберутся Генеральные Штаты, все уладится - так, по крайней мере, говорит Пьер.

Кэти вздохнула.

- Я ничего в этом деле не понимаю, - призналась она. - И готова поверить, если ты так говоришь, что сам герцог Орлеанский не собирается устраивать беспорядки. Виноваты те, кто его окружает. В последние несколько месяцев, сразу после того, как в Пале-Рояле повился мсье де Ланкло, атмосфера здесь изменилась. В садах и торговых галереях, куда раньше приходили, чтобы отдохнуть и развлечься, теперь люди собираются в кучки и шепчутся по углам. Я уверена, что большинство из них - шпионы.

Бедняжка Кэти! Чего она только не придумает! И все из-за своего положения - это беременность сделала ее такой подозрительной. Ну откуда на парижских улицах возьмутся шпионы? У нас же нет никакой войны. Я пыталась отвлечь ее внимание, заговорив о будущем ребенке, о том, как обрадуется Жак новой сестричке или братику, но ничего не помогало.

- Если бы только можно было уехать из Парижа! - говорила она. - И пожить у вас в Шен-Бидо. Я знаю, у вас там трудная жизнь, и зима такая суровая. Но вы, по крайней мере, не дрожите от страха, как мы, не боитесь, что каждую минуту может вспыхнуть кровавый бунт.

Уже в течение следующей недели я начала в какой-то степени понимать ее страхи. Париж действительно изменился с тех пор, как я была там в последний раз четыре года назад. Люди на улицах и в лавках смотрели угрюмо и вызывающе, некоторые старались сохранять замкнутое, безразличное выражение, у других же были напряженно-испуганные, как у Кэти, лица. Но встречались и другие, возбужденные, взволнованные лица, на которых было написано ожидание - совсем, как у моего брата. Кэти была права: везде и всюду собрались кучки шептунов. Их можно было встретить в торговых галереях, на углах улиц, даже в садах Пале-Рояля.

Однажды я даже видела герцога Орлеанского, вместе со своей любовницей, мадам де Бюффон, он ехал в карете, направляясь на скачки в Венсен. Он сильно растолстел со времен нашей встречи в театре, и когда его карета выехала из ворот дворца, и он помахал своей толстенькой ручкой собравшейся толпе почитателей, которая разразилась приветственными криками: "Vive le duc d'Orleans, vive le pere du peuple!"*, я испытала сильное разочарование. Я ожидала, что наш вождь - если он действительно станет нашим вождем, гораздо живее отреагирует на приветствия своих сторонников, а не откинется лениво на подушки кареты, смеясь какому-то замечанию своей любовницы.

Робер скажет только, что я провинциалка... И я решила не говорить ни одного слова, которое могло бы опорочить его идола.

Но даже если бы я и сделала в тот вечер такую попытку, Робер все равно не обрати бы на мои слова никакого внимания. Он вернулся в лавку из лаборатории на улице Траверсьер под сильным впечатлением от речи, которую некий мсье Ревейон, богатейший обойщик, произнес на собрании избирателей в Сен-Маргерит, собственном приходе Робера. Этот обойщик разглагольствовал на тему о непомерно высоких производственных расходах и об их связи с заработной платой - он оплакивал те дни, когда работник довольствовался заработком в пятнадцать су в день. Теперь же, говорил он, повышение заработной платы является препятствием к развитию производства.

- Совершенно правильно, - сказала я. - Такое же положение и у нас в Шен-Бидо, но если мы не увеличим заработную плату, наши рабочие будут голодать.

- Согласен, - отвечал Робер. - Но когда такие вещи произносятся публично, это может вызвать нежелательные последствия. Ревейону следует остерегаться, как бы не пострадали его окна.

Робера, по-видимому, весьма забавляла мысль, что его сотоварищ-промышленник испытывает те же самые затруднения, что приходилось испытывать ему самому всего несколько лет назад, и вечером он снова отправился на одно из своих таинственных собраний, то ли в какой-то клуб, то ли в свою масонскую ложу Гранд Ориент - мы не знали, куда именно. На следующее утро, когда я пошла на рынок, чтобы купить все необходимое для хозяйства, там только и говорили, что о каком-то богатом мануфактурщике в квартале Сент-Антуан, который собирается снизить заработную плату своим рабочим до десяти су в день, и одна толстенная рыбная торговка, сунув мне в руки купленную у нее рыбу, во всеоуслышание заявила: "Вот такие негодяи и грабят честного человека. Их надо просто вешать!".