Троны Империи

Того, что Олег Калугин здесь умрет в молодости, Виктор никак не ожидал.

Вообще этого не мог ожидать даже Штирлиц. Хотя он и литературный герой.

- Вы уверены? - переспросил Виктор.

Павел Степанович пожал плечами.

- Ну, в чем можно в наше время быть уверенным на сто процентов? Но все сходится. Фамилия, имя, отчество. Видел я его могилу. Тридцать четвертый - шестидесятый...Как раз в старый новый год умер. Конечно, проверим. Но вряд ли это другой.

- Понятно... Может быть, здесь он был бы честным и заслуженным человеком.

- Ну, плохое теперь говорить не стоит. Значит, второй год после вашего изменения истории.

- М-да, - Виктор чувствовал себя неловко, хотелось замять чем-то непредвиденное известие. - Ну хоть Гагарин здесь жив.

- Он у вас там, что... Погиб?

- В шестьдесят восьмом. В тренировочном полете.

- Постойте. В шестьдесят восьмом как раз начались разговоры, что вот, Гагарин совсем летать перестал, все с делегациями ездит и с другой общественной работой. Ну, может, зависть, или еще что-то. Чем вы можете объяснить эту разницу в истории?

- Ничем. Никакой причины, связанной с разными датами снятия Хрущева.

- Так... А в чем были мотивы у Калугина ударяться в диссидентство при такой нормальной советской карьере? Вы говорили, что его пытались задвигать в восьмидесятом?

- Я точно не помню сейчас, что там было.

- А как же куча наград? Нелогично.

- Так он в восемьдесят седьмом Горбачеву письмо писал, реформировать КГБ. Деполитизация там, оставить в покое диссидентов, отчетность перед депутатами и гласность. После этого перевели в Москву.

- То-есть, в восьмидесятом его - из Москвы? При званиях и наградах? Потерял доверие?

- Я так с ходу не помню. Ну да, куда-то на периферию, куда - сейчас не скажу.

- А Горбачев, как и Хрущев, вы рассказывали, повел либеральную политику и снова вытащил тему политических репрессий?

- Да. Да.

- Он же должен был понимать, что тема репрессий - это главное идеологическое оружие наших врагов? Подорвать доверие народа к партии, правительству, в конечном счете, к самому себе, как руководителю страны? Нелогично.

- Есть нюансы.

- Какие?

- Горбачев начал себя дискредитировать в глазах партии. Сначала провалил антиалкогольную кампанию, которая породила очереди в винники, самогоноварение, клей стали нюхать. Народ стал недоволен, анекдоты пошли. Фактически провалил кампанию ускорения научно-технического прогресса, вместо ликвидации ведомственным барьеров, как у нас... ну, как здесь в реальности, сделал крайними головные институты. Короче, началась грызня, дележ кресел и бардак вместо ускорения. И вот тогда началась компания гласности, стали публиковать всякое про репрессии, про политические преследования в СССР, а он все это защищал.

- Создать в народе дешевый авторитет, ослабить партию и органы госбезопасности, чтобы его не сняли, как Хрущева?

- Ну... Так и выглядело. Только поздно поняли.

"А кто сказал, что Горбачев кампанией гласности хотел только натравить народ на партию? И вообще хотел ли он народ на партию натравить, это же политическое самоубийство... Может, он пытался напугать призраком сталинских репрессий саму номенклатуру, чтобы не решались его снять? Потому номенклатура с ГКЧП и зашевелилась так поздно и неуверенно? И, в конечном счете, не поддержала?"

- То-есть, создалась обстановка для внутренних склок в КГБ и сведения личных счетов... Да...

Холодков встал и задумчиво прошелся по комнате.

- Когда человеку обидно за себя, когда человек мстит за себя и только за себя, - продолжал он, - этот человек обычно идет по головам. Может спокойно пойти на низость, подлость, убийство, предательство. Когда человеку обидно за державу, обидно за народ, за родную страну - тогда он, совершает честный, гражданский поступок, а иногда даже подвиг. Идет на жертву.

Виктор промолчал. Слова были достаточно бесспорными.

Взгляд Павла Степановича снова остановился на бутылке "Камю".

- Налить? - предложил Виктор. Вдруг Холодков передумал.

- Нет-нет... Вы же не хотите пить, из вежливости гостю предлагаете. И гость, откровенно скажу, хороший коньяк любит, но - не планировал. Я вот о другом подумал. Вы, Виктор Сергеевич, человек расчетливый, привыкший к комфорту, хоть и не к роскоши. Вы понимаете, что в нашем мире социализма тоже нужно строить карьеру, думать о росте заработка. Вы не относитесь ни к молодежи, которой важно прежде всего проверить себя в деле, ни к представителям старого поколения, выросшим в трудные годы и привыкшим обходиться минимумом ради победы, восстановления страны и скорейшего создания того самого светлого будущего, ради которого это поколение принесло огромные жертвы. Вы увлекаетесь техникой, но это уже не юношеские одержимость и фанатизм. Вы даете идеи, на которые есть спрос, и вовсе не готовы ломать шею ради их осуществления. Но вы практически не просили за них ничего. Я понимаю, вначале, когда у вас было безвыходное положение... Но сейчас у вас неплохие перспективы. Почему вы не пользуетесь случаями, чтобы извлечь больше выгоды для себя, что-то еще попросить?

- Так пока и неплохо идет. С документами вопрос решен, с жильем тоже, с деньгами - грех жаловаться, на перспективы повышения намекали, возможность защиты диссертации. Ни с чем не кидали. Калькулятор приличный вручили. Вы советуете проявить активность?

- Я просто хочу понять...

"Стоп, а если здесь с Калугиным не несчастный случай? Если здесь не могли найти улики и просто убрали, пока мелкая сошка и никто копать не будет? По наводке попаданца? И это явно не Альтеншлоссер, с какого бодуна ему помогать нашим органам, да еще таким оригинальным образом..."

- ...Положа руку на сердце, Виктор Сергеевич, - продолжал Холодков, - разве у вас нет чувства обиды за державу?

- Не вижу смысла отрицать очевидное, - улыбнулся Виктор. - Действительно, поскольку в моей памяти развал страны, нищета, разгул бандитизма, это вызывает чувство обиды. И желание что-то сделать, не то, чтобы отомстить здесь кому-то за эту трагедию, а предупредить ее. Может, это действительно странно выглядит, потому что...