Людовик XI

Часть четвертая. Сбор урожая

18 января 1477 года, в суровую зимнюю погоду, король Франции сел в седло и отправился в обширные северные территории, которые так долго находились под контролем Бургундии[119]. Теперь удача ему сопутствовала, и больше не требовалось ни терпения, ни мастерства, которые когда-то были необходимы. Для его стремлений, больше не было границ, которые ранее существовали. В возрасте 53-х лет он также по-новому осознал хрупкость человеческого бытия и быстроту течения времени. Мир и он сам изменились, и с этого момента он должен был обо всем заботиться и все делать все сам. По дорогам сновали гонцы, чтобы собрать его войска и его капитанов. Он позаботился о том, чтобы в Пикардии, Артуа, Фландрии и Эно местные жители, которым он многое пообещал сами взялись за дело. Чтобы завоевать расположение жителей Гента, король послал в город своего фламандского цирюльника, знаменитого Оливье Ле Дэна и разослал письма в свои добрые города с просьбой предоставить продовольствие, боеприпасы, лошадей, каменщиков и деньги.

В начале февраля, когда король вошел в Перон, города Пикардии и почти все земли вдоль Ла-Манша подчинились его представителям. Герцогство Бургундия согласилось на присоединение к короне. Что касается Франш-Конте, то оно также уступило вскоре после этого, но не без возражений, так как жадность сеньора де Краона, который отвечал за переговоры о подчинении бургундских территорий, вскоре вызвала там волнения. В то время у Людовика не было другого оружия, кроме иронии, чтобы сдержать грубую жадность де Краона. Король писал ему:

Я получил Ваши письма и благодарю Вас за честь, которую Вы желаете мне оказать, разделив со мной добычу… Что касается вин герцога Бургундского, которые находятся в его погребах, я счастлив, что они достались Вам.

Еще до гибели Карла Бургундского Людовик рассматривал возможность присоединения его владений, женив Дофина на единственной дочери герцога, Марии. Однако теперь, когда поступили хорошие новости и события разворачивались даже лучше, чем он надеялся, он считал возможным захватить все бургундское наследство, не вступая в столь неопределенный союз. 2 февраля, накануне вступления в Перон, Филипп де Коммин предупредил короля, что отсутствие защитников повергло графство Артуа в состояние паники и что Филипп де Кревкёр, д'Экерд, капитан Арраса, его столицы, кажется, готов поступить на службу к королю.

Однако за ужином в тот же день Людовик понял, что сеньор д'Аржантон не разделяет ни его оптимизма, ни больших надежд, выраженных другими приближенными. После трапезы он попытался склонить на свою сторону мудрого советника, к чьей поддержке он уже привык, но было ясно, что Коммин, который был сторонником примирения и поддерживал проект брака, считает поспешным и неразумным военный захват бургундских владений. В тот же вечер Людовик назначил его капитаном Пуатье, столицы провинции, сенешалем которой он уже был, а на следующий день приказал ему отправиться в Пуату, чтобы присматривать за бретонцами. Людовик больше не был в настроении прислушиваться к голосу мудрости[120].

До конца месяца, снедаемый нетерпением, король снова отправился в путь. Поручив своему старому преданному Великому магистру двора начать военные действия на границах Эно, он теперь намеревался отправиться на северо-восток, чтобы попытать счастья в Артуа. Из Фландрии же он получил ряд путаных донесений, в которых ему еще предстояло разобраться.

"Мадемуазель [Мария, бургундская наследница] была тогда в большой беде", — с трогательной простотой отмечает бургундский хронист Жан Молине, преемник Жоржа Шателена. Опечаленная трагическими новостями, теперь, когда ее отец погиб, Мария оказалась без войска, без денег и без власти. Более того, она даже оказалась пленницей города Гента. Узнав о смерти Карла Бургундского, жители города поспешили казнить своих главных магистратов и многих богачей, обвиненных в поддержке тиранического режима герцога. Они также потребовали, чтобы Мария созвала Генеральные Штаты Фландрии, которым она была вынуждена предоставить право собираться, когда они пожелают, и накладывать вето на любое решение об объявлении войны. 11 февраля жители Гента добились от нее восстановления муниципальных свобод и привилегий, которые герцог Карл и его отец у них отобрали. Однако в городе продолжались волнения, которые постепенно распространились на другие крупные города, такие как Брюгге и Ипр, а также на различные населенные пункты в Брабанте и Эно. В этих ужасных обстоятельствах у Марии не было другой поддержки, кроме той, которую предлагала небольшая группа постоянно ссорящихся друг с другом советников, остававшихся на ее стороне. Среди них были канцлер ее отца Гийом Югоне, ее дядя, епископ Льежский Людовик де Бурбон, сеньор Ги д'Эмберкур, который был одним из лучших советников и капитанов герцога, и Маргарита Йорк, вдовствующая герцогиня, которая, будучи бездетной, всегда относилась к Марии как к собственной дочери. Но гентские бунтовщики не хотели никого слушать. Их заботило только сохранении своих вновь обретенных свобод, и совершенно не интересовало то, что может произойти с бургундским государством: все, что они знали, это то, что они не желали находиться под управлением короля Франции, их номинального сюзерена.

Советники Марии сошлись в одном: молодую принцессу, которая в двадцать лет была самой богатой наследницей в Европе, нужно было выдать замуж, и как можно скорее. Югоне и д'Эмберкур выступали за Дофина, как и епископ Льежа. Ее мачеха, со своей стороны, выбрала кандидата из семьи Йорков в лице своего брата Джорджа, честолюбивого герцога Кларенса, который по счастливой случайности как раз овдовел в декабре прошлого года. Однако Мария была не более заинтересована в том, чтобы стать женой английского герцога не имевшего и гроша в кармане, чем в том, чтобы выйти замуж за брата королевы Англии, которого Эдуард IV рассматривал в качестве замены Джорджа. На самом деле, похоже, что она уже положила глаз на перспективного девятнадцатилетнего молодого человека, которого уже имел в виду ее отец, а именно на Максимилиана, сына императора Фридриха III, которому герцог Карл в конце концов пообещал ее руку в надежде получить военную помощь от империи.

Город Аррас на границе с Фландрией, известный своими текстильным производством, в то время был разделен на две отдельные части: нижний город, находящийся под юрисдикцией архиепископа, и верхний город, укрепления которого возвышались над первым. 4 марта Людовик XI вступил в город, который Филипп де Кревкёр передал королю в обмен на предложенные ему высокие должности и щедрую пенсию. Но, что касается самого города, то все, что удалось сделать Людовику, это подписать с ним перемирие, по которому он признавался сюзереном Арраса, но не должен был входить в него со своими войсками.

В то же время королю сообщили, что миссия Оливье Ле Дэна потерпела провал: двор Марии был возмущен грубым хвастовством цирюльника, а жители Гента, которых ему тайно поручили привлечь на сторону своего господина, были настроены настолько враждебно, что Оливье был вынужден поспешно покинуть город. Людовик совершил большую ошибку в выборе своего посла и в своих надеждах на победу над фламандцами. Однако, когда в Аррас прибыла делегация из Фландрии, король продолжил свою кампанию. Посланники, которым он предложил немедленно заключить брак между Дофином и Марией при условии, что она отдаст себя под его защиту, заявили этот проект "немыслим". Затем король попытался воспользоваться разногласиями между фламандцами и двором Марии, чтобы заручиться поддержкой той из двух партий, которая обратилась к нему. Когда его советники показали письмо, в котором бургундская наследница заявила, что хочет, чтобы всеми ее делами руководили Югоне, д'Эмберкур и еще два ее приближенных, фламандские послы, утверждавшие, что их Генеральные Штаты обладают всей верховной властью, пришли в такой гнев, что 9 марта покинули Аррас, прихватив с собой письмо, которое они поспешили предъявить герцогине. После этого вожди Гента бросили Югоне и д'Эмберкура в тюрьму и, несмотря на смиренные мольбы Марии, предали их смерти на городском рынке, как преступников. Людовик немедленно выдал их наследникам грамоты, гарантирующие сохранность их собственности и жестко осуждающие казнь. Но это была еще одна ошибка, поскольку ненависть, которую толпа питала к Югоне и д'Эмберкуру, частично объяснялась их профранцузскими настроениями.