Людовик XI

Чуть позже он объяснил своему собеседнику, что ему было бы стыдно поддевать под мантию меховую накидку и что он прекрасно понимает, что герцог Миланский ее не носит. Тогда Альберико заверил короля, что герцог Милана зимой одевается почти так же легко, как и летом. Людовик согласился, добавив, что такова привычка воинов; после чего, как сообщает Малетта, "он настоял, чтобы я прикоснулся к нему, чтобы я увидел, что на нем лишь тонкое атласное одеяние, подложенное очень тонкой хлопковой тканью".

Король ожидал, что его народ будет соответствовать его представлениям об одежде. Однажды перед ним появился элегантный рыцарь в великолепном бархатном дублете и спросил, кто он такой:

Сир, он один из ваших оруженосцев, — был ответ. В Пасху, о Господи! Не он не мой, — ответил Людовик, — я отрекаюсь от него, и моим он никогда не будет. Он одет в шелка, он красивее меня!

И, без лишних слов, король приказал исключить этого дворянина из армии, заявив, что не желает видеть рядом с собой таких напыщенных ослов.

Если Людовик презирал кокетство и королевские милости, то было одно благородное искусство, в котором он мог по праву считать себя мастером — охота. "Вы знаете, что я люблю охотиться и много об этом знаю", — однажды напомнил он Малетте. Он особенно гордился своей коллекцией лошадей, собак и птиц, которую постоянно стремился пополнить новыми, более красивыми и редкими экземплярами. Предупрежденный своим послом, что Людовик будет рад получить в подарок собак определенной породы, "с большими головами и длинными ушами", герцог Миланский прислал ему целую свору. Должно быть, он не понимал, что имеет дело со знатоком, так как после вежливой похвалы полученного подарка Людовик сказал Альберико, что в следующий раз, вместо того чтобы дарить ему столько собак, пусть герцог лучше пришлет ему "пару или две, идеальных во всех отношениях".

Иногда король наслаждался жизнью, которую сегодня мы бы назвали буржуазной. Когда он останавливался на несколько дней в Париже, ему нравилось обедать в доме какого-нибудь королевского чиновника или торговца, принадлежащего к буржуазной аристократии, где он знал, как найти, помимо хорошей еды, хорошеньких женщин, с которыми можно пошутить, выпивая большие бокалы вина. Находился ли он среди близких людей или в компании незнакомцев, он всегда был в движении, расспрашивал посетителя о различиях между сельской местностью Ломбардии и Франции, обсуждал с Малеттой великие проблемы итальянской истории или политики, говорил о том или ином аспекте охоты, насмехался, иногда даже в их присутствии, над людьми, которые были ему нужны. Он отпускал всевозможные шутки о напыщенности священников или приветливости дипломатов. Топая ногой и размахивая руками, он неотразимо пародировал ярость графа де Шароле.

Правительство Людовика было не более склонно к условностям, чем сам Людовик. Какими бы сложными ни были его начинания, он прибегал к очень простым, даже примитивным средствам. В XV веке короли обычно осуществляли власть через Большой Совет баронов, епископов, докторов права, чиновников (таких как канцлер) и дипломатов. Высокой политикой и конфиденциальными вопросами занимался более или менее официальный круг личных советников, составлявших Тайный Совет, или Совет палаты короля. В Большой Совет Людовика XI, возглавляемый канцлером, входило лишь несколько дворян и ни одного из великих баронов, за исключением тех случаев, когда один из них находился при дворе на короткое время. Людовик держал этот Совет на расстоянии, направляя его работу точными, но лаконичными записками. Советникам, которые следовали за королем во время его постоянных путешествий, иногда приходилось разъезжаться, чтобы найти пищу и кров в разных деревнях. Как и в случае с богемскими посланниками в 1464 году, послы иногда к своему изумлению обнаруживали, что Зал Совета — это не более чем спальня канцлера в сельской гостинице; и если канцлер останавливался в одной деревне, а секретарь, хранивший Большую печать, в другой, подписание договора занимало больше времени, чем предшествующие переговоры. Однако Людовику пришлось искать решение этой проблемы и ему удалось убедить своих посланников самим составлять договоры, причем сами акты, а также их копии должны были храниться в архивах Франции. Эта процедура, вызвавшая большое недовольство, стала прекрасной иллюстрацией того доверия, которое Людовик оказывал своим союзникам.

Официально у короля не было Зала Совета и он обсуждал дела с приближенными в любом месте, которые были у него под рукой. Его консультации с советниками проходили утром, пока он одевался. После мессы он иногда звал двух или трех своих людей поработать с ним. Он говорил о делах за ужином, во время прогулки после обеда, во время долгих поездок по Франции. У его приближенных была тысяча дел: они посылали распоряжения целой армии юристов и клерков, в соответствии с которыми те должны были составлять официальные документы; они передавали инструкции послам, контролировали работу мэтров, выслушивали жалобы и мольбы подданных королевства, принимали делегации из городов, совещались с иностранными посланниками. Когда возникали какие-то серьезные трудности, один из них должен был отправиться в родные места, чтобы провести расследование и решить вопрос. Их услуги щедро вознаграждались, но вся их жизнь принадлежала их господину. Людовик требовал от них такой же интенсивности работы, как и от себя. Хотя он посвящал их в свои планы и ожидал от них инициативы, когда его не было рядом, чтобы принять решение, король оставался единственным носителем власти. У него не было служителей, только агенты, подчиняющиеся его воле. Однако это были и его "компаньоны", и он делил с ними все свободное время, которое у него было.

Людовик полагался в первую очередь на "старых верных людей", которые следовали за ним от Дофине до Женапа. Бастард д'Арманьяк, ставший графом де Комменж и маршалом Франции, чьей неизменной вежливостью и стойкостью все восхищались, и бесстрашный адмирал Жан де Монтобан были главными доверенными лицами короля, что быстро заметили иностранные посланники. Луи де Круссоль, теперь сенешаль Пуату, Гаст де Монтеспедон, бальи Руана, и Жан Бурре, первый секретарь и финансовый эксперт, были следующими в очереди влияния. Блестящий прелат и искусный актер, Жан Жуффруа, кардинал Арраса, некоторое время пользовался большим авторитетом. Превосходный мужчина — "высокий, с мощным торсом, колоритным лицом и волосатыми конечностями" — кардинал Аррасский был идеальным воплощением чувственности и эрудиции утонченных церковников эпохи Возрождения. Он всегда был готов ответить уважаемым иностранным дипломатам, прибывшим передать приветствие королю, импровизированной речью, произнесенной на безупречной латыни, полной классических цитат и философских аллюзий. Однако на практике он оказался не таким полезным, как в представительских целях, и вскоре был уволен.

Король оценивал своих людей только по их преданности и эффективности. То, что Жан де Монтобан покинул Бретань при невыясненных обстоятельствах, что Жан Жуффруа, прелат церкви, не был образцом благочестия, что Шарль де Мелён — новичок, чей пыл покорил его, — был склонен к сибаритству, не имело большого значения в глазах государя, который поставил перед собой цель преобразовать мир, в котором он жил. Более того, будучи комиком, Людовик XI (и это сближает его с Джеффри Чосером) был слишком очарован зрелищем человеческой природы, чтобы выносить ей приговор: он предоставил это небесам, единственной инстанции, которую считал компетентной в этом вопросе. Среди его слуг были люди, запятнавшие себя в глазах общества, но чьи таланты он смог использовать на службе Франции — так было с Амбруазом де Камбре, который, как известно, сфабриковал папскую буллу с единственной целью разрешить кровосмесительный брак графа д'Арманьяка и его сестры, и который стал одним из мастеров петиций при королевском дворе.