Страница 57 из 61
Когда ее врач наконец приходит, я чувствую, как меня охватывает некое облегчение. Он кивает в знак признательности, быстро берет на себя ответственность и отдает распоряжения персоналу.
— Все под контролем, — уверяет он меня спокойным голосом. — Мы будем внимательно за ней следить. Ребенок появится немного раньше, но это не то, с чем мы не справимся.
Я киваю, крепче сжимая руку Ханны.
Родильная палата — это водоворот активности, стерильная среда гудит от контролируемой срочности. Я остаюсь рядом с Ханной, полностью сосредоточившись на ней, пока она дышит, несмотря на боль, ее лицо бледное, но решительное.
— Ты молодец, — бормочу я, убирая влажную прядь волос с ее лба.
Она издает дрожащий смешок, ее губы дергаются в слабой улыбке. — Я ненавижу тебя прямо сейчас.
— Я напомню тебе об этом позже, — говорю я, ухмыляясь, несмотря на напряжение в груди.
Ее смех превращается в гримасу, когда наступает новая схватка, и я чувствую себя совершенно беспомощным. Я остаюсь на месте, предлагая ей свою руку, свое присутствие, свой голос — все, что поможет ей пройти через это.
— У тебя все получится, — снова говорю я, и мой голос звучит ровно, хотя внутри меня борются за власть страх и волнение.
Когда врач объявляет, что время уже близко, я понимаю, что никогда ничего не хотел так сильно, как увидеть нашего ребенка в безопасности у нее на руках.
В родильном зале наступает тишина, за исключением резкого, радостного крика новорожденного, прорывающегося сквозь напряжение, словно солнечный свет после бури. Ханна падает обратно на кровать, ее грудь тяжело вздымается, а слезы текут по лицу. Я крепче сжимаю ее руку, и впервые за то, что кажется вечностью, я позволяю себе дышать.
— Это мальчик, — объявляет доктор спокойным и успокаивающим голосом.
Мальчик. Мой сын.
Слова не кажутся реальными, когда одна из медсестер моет его, заворачивая в мягкое одеяло. Он маленький — гораздо меньше, чем я ожидал, — но в тот момент, когда они кладут его мне на руки, я чувствую его вес, теплый и живой, и все внутри меня меняется.
— Привет, Анатолий, — бормочу я, и имя слетает с моих губ прежде, чем я это осознаю.
Он шевелится при звуке моего голоса, его крошечные руки сжимаются в кулаки, а его крики переходят в тихие всхлипы. Моя грудь сжимается, и я смотрю на Ханну, чья измученная улыбка каким-то образом излучает больше силы, чем я когда-либо видел.
— Ты сделала это, — тихо говорю я, наклоняясь, чтобы поцеловать ее в лоб. — Ты невероятна.
Она тихо смеется, ее голос слаб, но полон эмоций. — Мы сделали это.
Медсестры работают эффективно, ухаживая за Ханной и обеспечивая ей комфорт, пока я держу нашего сына. Ее глаза закрываются, ее охватывает усталость, и я сажусь у кровати, прижимая к себе Анатолия.
***
Проходит час, может больше, а я не двигаюсь. Анатолий мирно спит у меня на руках, его маленькое дыхание ритмичное и ровное. Я смотрю на него сверху вниз, запоминая каждую деталь — его крошечные пальчики, мягкий изгиб его щеки, то, как он идеально прилегает ко мне.
Ханна шевелится, и я перевожу взгляд на нее, когда она моргает и открывает глаза.
— Макар? — бормочет она хриплым от усталости голосом.
— Я здесь, — тихо говорю я, укладывая Анатолия в люльку рядом с кроватью, прежде чем подойти, чтобы помочь ей сесть. — Как ты себя чувствуешь?
— Больно, — признается она, слегка морщась и меняя позу.
Я беру бутылку с водой со столика-подноса, откручиваю крышку и подношу ее к ее губам. — Пей, — говорю я нежно.
Она делает несколько глотков, ее глаза встречаются с моими, когда она ставит бутылку. — Спасибо, — шепчет она.
Я киваю, откидываясь назад и доставая Анатолия из люльки. — Там кое-кто хочет тебя видеть.
Ее лицо озаряется, когда я кладу его ей на руки, ее руки слегка дрожат, когда она прижимает его к себе. — Привет, детка, — шепчет она, ее голос хриплый от эмоций.
Анатолий шевелится, его маленькое лицо морщится, когда он тихонько воркует. Ханна смеется, слезы текут по ее щекам, когда она целует его в лоб.
— Он идеален, — говорит она, глядя на меня с улыбкой, от которой у меня сжимается грудь.
— Да, — соглашаюсь я, садясь рядом с ней.
Некоторое время мы сидим молча, просто любуясь жизнью, которую мы создали. Но в конце концов тяжесть момента смещается, и я вижу в ее глазах проблеск колебания.
— Что такое? — спрашиваю я ровным голосом.
Ханна смотрит на Анатолия, ее пальцы слегка касаются его щеки. — Я думала, — начинает она, ее тон осторожен. — О том, что будет дальше.
Я медленно киваю, ожидая продолжения.
— Я бы хотела остаться дома с ним на первый год, — говорит она, и ее голос набирает силу. — Быть здесь для него, сблизиться с ним.
— Конечно, — говорю я немедленно, мой тон не оставляет места для сомнений. — Тебе не нужно спрашивать.
Она слабо улыбается, но я вижу, что у нее на уме что-то еще.
— После этого? — нерешительно спрашивает она, ее взгляд перемещается, чтобы встретиться с моим. — Смогу ли я... смогу ли я иметь больше свободы?
— Свободы? — повторяю я, слегка нахмурившись.
— Я не имею в виду ничего радикального, — быстро говорит она, ее щеки краснеют. — Просто возможность выйти, немного посмотреть мир. Может быть, даже когда-нибудь закончить школу.
Я откидываюсь назад, обдумывая ее слова. Свобода никогда не была концепцией, с которой я чувствовал себя комфортно — ни для себя, ни для кого-либо, кто находится под моей защитой. Когда я смотрю на нее, держащую нашего сына с такой нежностью, я понимаю, что дело не в контроле. Дело в доверии.
— Ты можешь делать все, что хочешь, — наконец говорю я, мой голос тверд. — То, что делает тебя счастливой.
Ее глаза слегка расширяются, как будто она не ожидала такого простого ответа. — Правда?
— Да, — говорю я, наклоняясь вперед, чтобы убрать прядь волос с ее лица. — Ты дала мне больше, чем я когда-либо мог себе представить, Ханна. Я хочу, чтобы у тебя тоже было то, что тебе нужно.
На ее глазах снова появляются слезы, и она прислоняется ко мне, положив голову мне на плечо, а Анатолий мирно спит у нее на руках.
— Спасибо, — шепчет она.
Впервые в жизни я чувствую, что строю что-то настоящее. Что-то, что стоит защищать. И когда я прижимаю их обоих к себе, я знаю, что сделаю все, чтобы это сохранить.
***
Два дня спустя машина подъезжает к парадному входу особняка, его внушительный фасад смягчается в раннем вечернем свете. Теперь возвращение ощущается по-другому, как будто сам дом сдвинулся, чтобы освободить место для новой жизни, которую мы приносим внутрь.
Я выхожу первым, открывая дверь Ханне. Она улыбается мне, усталая, но сияющая так, что у меня перехватывает дыхание. На ее руках, завернутый в мягкое голубое одеяло, Анатолий.
— Дом, — бормочет она, глядя на особняк.
— Дом, — эхом повторяю я, протягивая ей руку, чтобы помочь.
Мы поднимаемся по ступенькам вместе, и я бросаю взгляд на охранников, стоящих рядом, и коротко киваю, чтобы убедиться, что все в порядке. Теперь это рефлекс, но когда я смотрю на крошечный сверток в руках Ханны, это кажется мне более важным, чем когда-либо.
Внутри нас встречает тихий гул дома, а из коридора появляется Вера. Ее лицо озаряется, когда она видит Ханну и ребенка.
— С возвращением, — тепло говорит она, и ее взгляд смягчается, когда она смотрит на Анатолия.
— Спасибо, Вера, — говорит Ханна, ее голос теплый, но усталый.
Я беру Ханну за свободную руку, веду ее по коридорам и вверх по лестнице к детской. Ходьба медленная, неторопливая, и есть что-то приземленное в том, как она опирается на меня, доверяя мне вести ее.