Невинная пленница Братвы

Глава 20 - Макар

В зале заседаний царит напряжение, голоса лидеров Братвы, обменивающихся обновлениями и стратегиями, сливаются с фоном. Я сижу во главе стола, слушаю, хотя мой фокус смещается больше, чем должен. Обычно эти встречи полностью поглощают мое внимание — обсуждение территориальных споров, обеспечение альянсов, искоренение угроз.

Не сегодня.

Сегодня мои мысли о другом. О ней.

Ханна.

Я хватаюсь за край стола, мои костяшки белеют, когда ее лицо мелькает в моем сознании. То, как ее карие глаза темнеют, когда она расстроена. То, как ее губы изгибаются в слабой улыбке, когда она думает, что никто не смотрит. То, как ее рука инстинктивно ложится на ее растущий живот, словно защищая жизнь, которую мы создали вместе.

Она прекрасна.

Это сводит с ума. Я построил свою жизнь на контроле, на принятии обдуманных решений без эмоций, затуманивающих мое суждение. Но даже так она распутывает это. Понемногу она втягивает меня в свой мир, заставляя меня сомневаться в вещах, на которые я раньше не осмеливался.

Встреча тянется, но я чувствую себя оторванным, беспокойным. Когда она наконец заканчивается, остальные начинают собирать свои бумаги, обмениваясь тихим шепотом. Я встаю со своего стула, готовый на мгновение удалиться в свой кабинет, чтобы прочистить голову.

Мой телефон жужжит в кармане, вибрация острая по ноге. Я достаю его, хмурясь, когда вижу на экране имя Веры.

— Вера, — коротко отвечаю я. — Что такое?

Ее голос спокоен, но в нем чувствуется беспокойство. — Сэр, я хотела сообщить вам о Ханне. Она упомянула, что у нее сегодня была какая-то необычная боль. Это повторилось сегодня вечером, и она выглядела… встревоженной.

Эти слова поразили меня, словно удар, и я замер, крепче сжав телефон в руке.

— Какая боль? — спрашиваю я резким голосом.

— Она не уточнила, — отвечает Вера. — Это показалось ей достаточно тревожным, поэтому мы вызвали скорую помощь. Я подумала, что вам следует знать.

Я не отвечаю, мой разум уже лихорадочно работает. Не говоря ни слова, я завершаю звонок, кладу телефон обратно в карман и поворачиваюсь к двери.

— Макар? — кричит мне вслед один из мужчин за столом, в его голосе слышится замешательство.

Я не утруждаю себя объяснениями. Мои шаги быстрые, целеустремленные, мои мысли поглощены одной целью: добраться до нее.

***

Больница маячит впереди, ее стерильный фасад резко контрастирует с хаосом, бурлящим внутри меня. Я паркуюсь как попало, не заботясь о протоколе или правилах, пока иду к входу.

Администратор едва успевает поднять глаза, как я требую номер комнаты Ханны. Мой тон не оставляет места для спора, и через несколько мгновений я иду по коридорам, пульс колотится в ушах.

Когда я ее нахожу, мои шаги сбиваются.

Она сидит на смотровом столе, руки ее крепко сложены на коленях. Ее голова слегка наклонена, темные волосы падают на лицо. Она поднимает глаза, когда слышит меня, и слезы, блестящие в ее глазах, бьют меня, как удар под дых.

— Макар, — говорит она дрожащим голосом.

Я тут же оказываюсь рядом с ней и опускаюсь в кресло рядом. Моя рука инстинктивно тянется к ее руке, мое сжатие твердое, но нежное. — Что случилось? — спрашиваю я, мой голос тихий, но ровный, хотя страх, кипящий под поверхностью, грозит прорваться наружу.

Доктор прочищает горло, шагая вперед с планшетом в руке. Он средних лет, выражение его лица серьезное, но профессиональное.

— Господин Шаров, — начинает он, коротко кивая. — Мы следим за состоянием вашей жены. У нее наблюдаются симптомы, соответствующие преэклампсии.

Я хмурюсь. — Что это значит?

Взгляд доктора перемещается между нами, его тон размеренный. — Преэклампсия — это состояние, которое может развиться во время беременности. Оно характеризуется высоким кровяным давлением и другими осложнениями, которые могут быть опасны как для матери, так и для ребенка, если их не лечить осторожно.

Опасно. Это слово эхом отзывается в моей голове, холодный узел стягивает мою грудь.

— Какого рода осложнения? — спрашиваю я резким голосом.

— У Ханны повышенное артериальное давление, и это наша главная проблема. Если не лечить, это может привести к серьезным проблемам, включая повреждение органов или преждевременные роды. Однако, — продолжает он, смягчая тон, — мы обнаружили это на ранней стадии. При надлежащем наблюдении и приеме лекарств мы можем с этим справиться.

Ханна шевелится рядом со мной, крепко сжимая руки на коленях. Я смотрю на нее, замечая напряжение в ее плечах, как дрожит ее нижняя губа, несмотря на ее усилия оставаться спокойной.

— Что теперь будет? — спрашиваю я, не сводя глаз с доктора.

— Мы пропишем ей лекарства, которые помогут контролировать ее кровяное давление, — объясняет он. — Регулярные осмотры будут иметь важное значение, и мы будем пристально следить за развитием ребенка.

Я киваю, мой разум уже просчитывает следующие шаги. — У нее будет все, что ей нужно, — твердо говорю я. — Ты об этом позаботишься.

Врач кивает, чувствуя категоричность моего тона. — Конечно, мистер Шаров. Скоро я подготовлю рецепты.

Когда он отходит, я снова обращаю внимание на Ханну. Она смотрит на свои руки, ее дыхание неровное.

— Ханна, — тихо говорю я, наклоняясь ближе.

Она не сразу поднимает взгляд, но когда она это делает, уязвимость в ее глазах грозит погубить меня.

— Мне страшно, — признается она, ее голос едва громче шепота.

Моя рука тянется к ее руке, полностью ее накрывая. — Тебе не нужно бояться, — говорю я, мой голос ровный. — Я с этим разберусь. Я со всем разберусь.

Ее глаза ищут мои, и на мгновение напряжение между нами исчезает, сменяясь чем-то более глубоким. Доверием, может быть. Или его зачатками.

— Хорошо, — шепчет она дрожащим, но решительным голосом.

Пальцы Ханны слегка дрожат под моими, когда она смотрит на доктора, который разговаривает с медсестрой прямо за дверью. Она делает судорожный вдох, ее плечи напряжены, прежде чем снова обратить свой взгляд на меня.

— Они продержат меня здесь несколько дней, — тихо говорит она, и в ее голосе слышится усталость.

Слова бьют меня, как пощечина. Челюсть сжимается, и меня пронзает острое чувство беспокойства. Мне это не нравится — ни капельки.

— Зачем? — спрашиваю я, и мой голос срывается.

— Наблюдение, я думаю, — объясняет она. — Убедиться, что лекарство действует и что с ребенком все в порядке.

Ее внимание на мгновение переключается на живот, ее рука касается легкого изгиба. Ей не нужно говорить это прямо, чтобы я понял, что она чувствует. Она готова вытерпеть все, если это означает безопасность ребенка.

Меня раздражает ее бескорыстие, которое она даже не пытается скрыть. — И тебя это устраивает? — спрашиваю я, и мой тон становится резче, чем я намеревался.

— Лишь бы с ребенком все было в порядке, — отвечает она твердым голосом.

Что-то темное и неумолимое шевелится в моей груди, разочарование, от которого я не могу избавиться. — А что насчет тебя? — требую я, мой голос становится тише, когда я наклоняюсь ближе.

Она слегка вздрагивает, ее взгляд отводится в сторону. — Я в порядке, — говорит она, но напряжение в голосе выдает ее.

Я резко выдыхаю, проводя рукой по волосам. Мысль о том, что она здесь, вне моего поля зрения, где я не могу ее защитить, невыносима. Я провела свою жизнь, выстраивая контроль, гарантируя, что ничто и никто не ускользнет из щелей. А теперь? Теперь меня просят верить, что кто-то другой сохранит ее и ребенка в безопасности.

Блядь.

— Ты не в порядке, Ханна, — говорю я, и мой голос становится жестче. — Не веди себя так, будто ты ничего не значишь. Ты так же важна, как и этот ребенок.