Страница 41 из 61
Глава 19 - Ханна
Недели сливаются в одну в огромных, позолоченных залах особняка, но что-то меняется. Не только в том, как мое тело теперь движется медленнее, моя рука инстинктивно обхватывает нежную выпуклость моего живота, когда я иду, но и в том, как мои мысли задерживаются — на нем.
Макар.
Я не могу перестать думать о нем.
Это бесит, эта моя тяга к нему. Он — все, что я должна ненавидеть: контролирующий, холодный, безжалостный. И все же, вопреки всем причинам, я чувствую, что меня тянет к нему. Его голос, его прикосновения, даже его редкие моменты нежности... они преследуют меня, проникая в мой разум, когда я меньше всего этого ожидаю.
Ночью я прокручиваю в памяти моменты, когда его защита падает, как его руки обнимают меня, словно я могу сломаться, как его глаза темнеют от чего-то более глубокого, когда он смотрит на меня. Это оставляет меня ноющей, беспокойной, жаждущей чего-то, что я не могу назвать, но знаю, что только он может дать.
Это меня ужасает.
Я не хочу так себя чувствовать. Я не хочу его хотеть.
Моя рука лежит на животе, пока я бесцельно брожу по особняку, пытаясь убежать от собственных мыслей. Ребенок слабо шевелится, напоминая о новой жизни, растущей внутри меня, и я улыбаюсь вопреки себе.
Именно в этом отвлеченном состоянии я натыкаюсь на комнату, которую раньше не замечала. Дверь слегка приоткрыта, и любопытство тянет меня вперед.
Толкнув ее, я вхожу внутрь и сразу чувствую, что попала в другой мир. Пространство меньше, чем большинство комнат в доме, уютнее, стены заставлены полками, заполненными книгами и несколькими аккуратно расставленными предметами.
Мое внимание привлекает коллекция фотографий, которая притягивает меня ближе.
Я наклоняюсь, изучая изображения. На одном из них Макар, моложе, но его не спутаешь ни с кем, стоит перед тем, что выглядит как тот же особняк, хотя на снимке он ярче, живее. На нем хрустящая рубашка на пуговицах, выражение лица серьезное, как у мальчишки, хотя в глазах есть слабый намек на озорство.
Я тихонько хихикаю, мои пальцы касаются края кадра. Он выглядит... мило. Странно думать о нем как о ком-то ином, кроме как о стоическом, властном мужчине, которым он является сейчас, но эта фотография рассказывает другую историю.
Рядом с ним другой мальчик, моложе, широко улыбающийся и полный жизни. Его рука обнимает плечи Макара, и сходство очевидно — те же растрепанные темные волосы, крупный нос и пухлые губы. Они братья.
Анатолий.
Я слышала, как это имя упоминалось вполголоса в доме, хотя сам Макар никогда о нем не говорил. Улыбка мальчика заразительна, его энергия буквально выпрыгивает из фотографии. Это заставляет мое сердце болеть, представляя связь, которая у них была, и боль от ее потери.
Будет ли наш ребенок так же улыбаться? Будут ли у него пронзительно-голубые глаза Макара или мои карие?
Эта мысль пугает меня, и я отступаю назад, инстинктивно тяну руку к животу. Я закрываю глаза, пытаясь представить, как будет выглядеть наш ребенок, в кого он пойдет.
Мысль о том, что черты Макара отразятся в нашем ребенке, пробуждает что-то глубоко внутри меня — тепло, которое я не знаю, как объяснить.
Я качаю головой, отгоняя эту мысль. Я не должна так себя чувствовать. Я должна его ненавидеть, а не гадать, унаследует ли его улыбку наш ребенок.
Я не могу остановиться.
Звук шагов в коридоре отвлекает меня от мыслей, и я бросаю взгляд на дверь, наполовину ожидая появления Макара. Мысль о том, что он найдет меня здесь, окруженного кусками своего прошлого, заставляет мое сердце биться быстрее, хотя я не уверена, почему.
Шаги затихают, и коридор снова становится тихим. Я медленно выдыхаю, напряжение в груди ослабевает, когда я прислоняюсь к дверному косяку. Мои мысли все еще запутаны в образе Макара-мальчика, серьезном выражении его лица и яркой улыбке мальчика рядом с ним.
Тихий голос вырывает меня из задумчивости. — Ты нашла комнату Анатолия.
Я поворачиваюсь и вижу Веру, стоящую в нескольких футах от меня, ее добрые глаза внимательно следят за мной. Она медленно приближается, ее руки сложены перед ней, на ее лице смесь ностальгии и грусти.
— Его комната? — спрашиваю я, снова глядя на фотографии.
Вера кивает, подходя ближе, чтобы заглянуть в комнату. — Так мы называли это место. Это было любимое место Анатолия в доме. Он любил читать и коллекционировать вещи — маленькие безделушки, которые он находил интересными. Макар сохранил все так, как было после… — Она замолкает, ее взгляд опускается в пол.
— После чего? — мягко спрашиваю я, хотя у меня уже есть идея.
— После того, как Анатолий был убит, — тихо говорит Вера, ее голос полон эмоций. — Он был таким молодым. Слишком молодым.
Мой желудок скручивается от ее слов, моя рука инстинктивно тянется к животу. — Что случилось?
Вера колеблется, ее пальцы касаются края дверного проема. — Соперничающая фракция, — наконец говорит она. — Они хотели послать сообщение. Анатолий был невиновен, но для них это не имело значения.
Тяжесть ее слов опускается на меня, как одеяло, удушающее и невыносимое. Я оглядываюсь на фотографию, на мальчика, который был так полон жизни, и мое сердце болит.
— Это изменило Макара, — продолжает Вера, ее голос стал тише. — После этого он уже не был прежним. Он всегда был серьезным, ответственным, но после смерти Анатолия... он стал холодным. Беспощадным. Это был его способ защитить себя — и всех остальных.
Я с трудом сглатываю, мои мысли несутся. Вот почему он такой, какой он есть. Правила, контроль, необходимость оградить себя от всего и всех, кто может причинить ему боль. Речь идет не только о власти, речь идет о выживании.
— Он не говорит о нем, — бормочу я, мой голос едва громче шепота.
Вера качает головой. — Нет. Это слишком болезненно для него. Все, что он делает, все, что он построил — это из-за Анатолия. Чтобы ничего подобного больше не повторилось.
Ее слова находят отклик, и впервые я вижу Макара в ином свете. Он не просто человек, закаленный властью и насилием, он человек, сформированный потерей, горем, настолько глубоким, что оно превратило его в холодную, непроницаемую фигуру, которой он является сегодня.
Моя рука задержалась на животе, когда я снова посмотрела на фотографию. Принесет ли ему наш ребенок часть радости, которую он потерял? Помогут ли они ему найти ту часть себя, которую он похоронил так глубоко?
Я делаю глубокий вдох, отбрасывая мысли, когда слабый дискомфорт пробегает по нижней части живота. Он едва уловим, скорее спазм, чем боль, но этого достаточно, чтобы заставить меня остановиться.
Вера сразу замечает это. — С тобой все в порядке? — спрашивает она, и на ее лице отражается беспокойство.
— Я в порядке, — быстро говорю я, хотя моя рука инстинктивно прижимается к животу. — Просто… небольшой дискомфорт. Наверное, ничего серьезного.
— Но все равно, — твердо говорит Вера, подходя ближе, — тебе следует отдохнуть. Малыш сейчас быстро растет. Тебе нужно заботиться о себе.
Я киваю, хотя боль остается, слабое напоминание о том, как много изменилось. Я смотрю на Веру, ее присутствие успокаивает, и слегка улыбаюсь. — Спасибо, Вера. За то, что рассказала мне об Анатолии, и за все остальное, что ты делаешь.
Выражение ее лица смягчается, и она нежно кладет руку мне на плечо. — Мне очень приятно, дорогая. Теперь ты часть этой семьи.
Ее слова заставляют меня тихонько усмехнуться, и я снова киваю, прежде чем повернуться и выйти из комнаты. Когда я возвращаюсь в свое пространство, дискомфорт исчезает, но мои мысли остаются запутанными во всем, что я узнала.