Невинная пленница Братвы

Глава 15 - Ханна

В ранние часы утра в особняке жутко тихо, это такая тишина, которая давит на уши и заставляет каждый шаг звучать как раскат грома. Я брожу по его бесконечным коридорам, пытаясь осмыслить свою новую реальность, хотя ее тяжесть ощущается как цепь, волочащаяся за мной.

Дело не только в размерах особняка — дело в том, как он ощущается живым, со своими правилами, своими секретами. Окна в некоторых коридорах простираются почти от пола до потолка, открывая вид на обширные земли. Газон идеально подстрижен, окаймлен рядами цветов и высокими железными воротами вдалеке.

Даже со всем этим пространством я чувствую себя в ловушке.

Я бесцельно двигаюсь, ведя пальцами по гладким перилам парадной лестницы и время от времени останавливаясь, чтобы заглянуть в комнаты, которые в равной степени роскошны и непривлекательны. Каждая полированная поверхность и витиеватая деталь кричат о богатстве, но это не делает ничего, чтобы облегчить беспокойство, скручивающее мою грудь.

Мои мысли крутятся без конца: о ребенке, которого я ношу, о браке, которого я никогда не хотела, и о мужчине, которого я, похоже, не могу понять. Макар холодный, расчетливый, сила, которую мне еще предстоит полностью постичь. Он не пускает меня, и я не уверена, что хочу войти.

В конце концов, мои блуждания приводят меня на кухню. Она на удивление теплая и привлекательная по сравнению с остальной частью дома. Медные кастрюли висят на крючках, в воздухе витает аромат свежеиспеченного хлеба, а утренний свет проникает сквозь маленькие кружевные занавески над раковиной.

Женщина стоит у стойки, вытирая руки полотенцем. Ей около пятидесяти, у нее мягкие, добрые глаза и седые волосы, заколотые в аккуратный пучок. Она поднимает глаза, когда я захожу внутрь, и ее выражение лица меняется на легкую вежливую улыбку.

— Здравствуйте, миссис Шаров, — говорит она мягким, но властным голосом.

Я слегка вздрагиваю, услышав имя, но все же киваю. — Ханна, — тихо поправляю я.

— Конечно, — говорит она, наклоняя голову. — Как вам больше нравится.

Мы стоим там мгновение в неловком молчании, и я понимаю, как неуместно я выгляжу — потерянная в собственном доме.

— Хотите чаю? — предлагает Вера, ее тон небрежный, но добрый.

Я колеблюсь, но теплота в ее голосе сокрушает мою защиту. — Конечно, — говорю я наконец.

Вера движется с отработанной легкостью, снимая чайник с плиты и наполняя его водой. Пока он нагревается, она ставит передо мной изящную фарфоровую чашку и блюдце, а также небольшую тарелку с сахаром и сливками.

Я сижу за кухонным столом, провожу пальцами по краю блюдца, пока она выливает горячую воду на чайный пакетик и ставит его передо мной.

— Спасибо, — бормочу я, делая осторожный глоток.

На мгновение мы сидим в дружеской тишине, комнату наполняет звук остывающего чайника.

— Ты осматривала дом, — говорит Вера через некоторое время, и в ее тоне больше наблюдательности, чем вопроса.

— Да, — признаюсь я, глядя в окно. — Это… подавляюще.

— Нужно время, чтобы приспособиться, — мягко отвечает Вера. — Я здесь уже больше тридцати лет, и даже сейчас меня это удивляет.

Я моргаю, ставя чашку на стол. — Тридцать лет? Это… долго.

Она кивает, и выражение ее лица смягчается от ностальгии. — Так и есть. Я видела, как много людей приходили и уходили. Но дом... у него есть свой способ удерживать вещи. Воспоминания, я полагаю.

Я останавливаюсь, не уверенная, хочу ли я копать дальше. Что-то в спокойном присутствии Веры кажется приземленным, и прежде чем я успеваю себя остановить, слова вырываются наружу. — Становится легче? Жить здесь?

Ее глаза встречаются с моими, и на мгновение ее улыбка гаснет. — Это зависит от тебя, — честно говорит она. — Это место может ощущаться как крепость. Оно также может быть домом, если ты позволишь.

Я тихонько фыркаю, качая головой. — Дом, — эхом повторяю я, слово чуждое и пустое на моем языке. — Я даже не уверена, что знаю, что это значит.

Вера изучает меня мгновение, аккуратно сложив руки перед собой. — Дом — это не стены или богатство, Ханна. Это поиск способа примириться с тем, где ты находишься.

Ее слова давят на меня, тяжелые и неприятные. — Мир, — говорю я с горечью. — Это сейчас не совсем то, что мне нужно.

— Ты сейчас так говоришь, но не всегда все будет так безнадежно, — отвечает Вера ровным голосом.

Я смотрю на нее, и комок в горле становится больше. Давно со мной так никто не говорил — по-доброму, без задней мысли.

— Тебе... здесь нравится? — нерешительно спрашиваю я.

Вера задумчиво наклоняет голову. — Здесь есть свои трудности, — признает она. — Но я нашла здесь свое место. Я научилась сосредотачиваться на хорошем. Я узнала, что даже в самых тяжелых обстоятельствах всегда есть что-то, за что стоит держаться.

Ее взгляд многозначительно задерживается на мне, и я понимаю, что она предлагает мне нечто большее, чем слова — невысказанное понимание, спасательный круг в непреодолимом море моих собственных мыслей.

Вера садится в кресло напротив меня, аккуратно сложив руки на столе. Она молчит некоторое время, ее взгляд блуждает по кухне, словно собираясь с мыслями. Воздух здесь кажется теплее, менее удушающим, чем в остальной части особняка.

— Этот дом, — начинает она тихо, — всегда был странным местом для жизни. Он прекрасен, не правда ли? Грандиозный и внушительный, но… холодный, в каком-то смысле.

Я медленно киваю, не зная, как ответить.

— Так было не всегда, — продолжает Вера. — Когда Макар был маленьким, это место жило. Его родители устраивали ужины, устраивали праздники, а персонал — ну, мы были не просто рабочими. Мы были семьей, своего рода.

Я смотрю на нее, невольно заинтригованная. — Что случилось?

Ее улыбка гаснет, и тень пробегает по ее лицу. — Время пришло. Случилась потеря. Мир за пределами этих стен стал суровее, и семье пришлось приспосабливаться. Отец Макара... он был хорошим человеком, но строгим. Он верил в дисциплину, в ответственность. Он передал это своим сыновьям.

Я слегка наклоняюсь вперед, опираясь локтями на стол. — У Макара был брат?

— Анатолий, — говорит Вера, и ее голос смягчается оттенком печали. — На несколько лет моложе. Они были неразлучны в детстве. Макар всегда был ответственным, заботился о своем брате, следил, чтобы тот не попадал в неприятности. Он как будто считал это своим долгом.

Я пытаюсь представить Макара ребенком, бегущим по коридорам этого огромного дома, смеющимся и беззаботным. Это не вяжется с холодным, сдержанным человеком, которого я узнала.

— Даже тогда, — продолжает Вера, — он был серьезен. Он всегда чувствовал тяжесть ожиданий семьи. Но в нем была и легкость. Он был... добрым. Защищающим. Когда Анатолий умер... — Она замолкает, качая головой. — Это изменило его. Закалило его.

Ее слова полны смысла. Я думаю о мужчине, который целовал меня с такой силой вчера вечером, который устанавливал правила с железной волей этим утром. Я не могу сопоставить этого мужчину с мальчиком, которого описывает Вера.

— Ты думаешь…? — Я колеблюсь, не уверенная, хочу ли я получить ответ. — Ты думаешь, что в нем все еще есть что-то такое? Доброе.

Вера улыбается, слабо, но понимающе. — Да, — говорит она. — Это глубоко зарыто, но это есть. Я видела проблески этого. Ты тоже можешь увидеть, если присмотришься.

Я тихонько фыркаю, качая головой. — Сомневаюсь.

— Дай ему время, — просто говорит Вера.

Ее слова что-то во мне пробуждают, но я отталкиваю это. — А ты? — спрашиваю я, стремясь отвлечь внимание от Макара. — Как ты здесь оказалась?