Страница 22 из 61
— Войдите, — говорю я резким тоном, ставя виски на стол.
Вера входит, аккуратно сложив руки перед собой. Ее самообладание безупречно, как всегда, но в выражении ее лица что-то промелькнуло — может быть, колебание.
— Мне нужно поговорить с тобой о Ханне, — начинает Вера размеренным голосом. — Она напугана.
Я выгибаю бровь, наклоняясь вперед. — Хорошо. Страх держит ее в узде.
— Нет, — твердо говорит Вера, ее взгляд встречается с моим без тени колебания. — Это нехорошо.
Ее слова бьют, как пощечина, неожиданная и нежеланная. Я встаю, мой стул царапает пол, когда я пересекаю комнату. — Следи за своим тоном, Вера, — предупреждаю я, мой голос низкий и отточенный сталью.
Она не вздрагивает. Вера — одна из немногих, кто никогда меня не боялся, и это одновременно и благословение, и проклятие.
— При всем уважении, г-н Шаров, — говорит она ровным тоном, — страх только оттолкнет ее еще дальше. Она никогда не будет счастлива здесь, если все, что она будет чувствовать, — это ужас. Женщина, которая не счастлива, не воспитает счастливого ребенка.
Мои челюсти сжимаются, когда ее слова давят на меня, словно тяжесть. — Ее счастье — не моя забота, — говорю я категорически. — Она здесь, потому что я решил, что она будет здесь. Это все, что имеет значение.
Вера качает головой, ее взгляд не дрогнул. — Ты можешь так думать сейчас. Что произойдет, когда этот ребенок посмотрит на тебя с тем же страхом, который ты видишь в ней, это та семья, которую ты хочешь?
Гнев нарастает во мне, как волна, стремительная и неумолимая. — Хватит, — рявкаю я, мой голос прорезает комнату. — Ты переходишь границы.
— Я делаю свою работу, — возражает Вера, ее тон спокоен, но тверд. — Я достаточно долго была в этой семье, чтобы знать, что работает, а что нет. Вы хотите, чтобы она осталась, чтобы воспитывала вашего ребенка без обид? Тогда вам нужно заслужить больше, чем просто ее послушание.
Ее слова, смелые и вызывающие, удивляют меня.
Я делаю шаг вперед, расстояние между нами сокращается. — Ты говоришь невпопад, Вера.
— Ты знаешь, что я права, — отвечает она ровно, выражение ее лица непреклонно.
На долгое мгновение в комнате тишина, напряжение настолько сильное, что его можно резать ножом. Мои руки сжимаются в кулаки по бокам, желание отмахнуться от нее борется с правдой в ее словах.
Наконец, я резко выдыхаю, отворачиваясь от нее. — Уходи, — холодно говорю я, мой тон не терпит возражений.
Вера кивает, отступая к двери. — Я продолжу присматривать за ней, — говорит она, прежде чем уйти. — Подумайте о том, что я сказала, мистер Шаров. Ради нее и ради вас.
Дверь за ней захлопывается, и я остаюсь наедине с эхом ее слов.
Я возвращаюсь к своему столу, но виски больше не вызывает у меня никаких эмоций. Мой разум кружится, прокручивая в голове предупреждение Веры и тревожную правду, стоящую за ним.
Страх Ханны меня не беспокоит — он ожидаем, даже необходим. Образ, нарисованный Верой, моего ребенка, смотрящего на меня с тем же широко открытыми глазами ужаса, грызет меня так, что я не могу от него избавиться.
Я откидываюсь на спинку стула, глядя в потолок, пока мои мысли кружатся. Ханна моя, во всех смыслах этого слова.
Вера права в одном: если я хочу, чтобы она осталась добровольно, если я хочу, чтобы она воспитывала этого ребенка, не вызывая обиды между нами, то одного страха будет недостаточно.
Осознание этого неприятно сидит в моей груди, тяжелое и незнакомое. Годами я правил силой и контролем, беря то, что хочу, без извинений. С ней все ощущается по-другому.
Ее непокорность, ее огонь — это притягивает меня, даже когда это меня расстраивает. И мысль о том, чтобы потерять ее, наблюдать, как она уходит в себя, делает мой контроль непрочным.
Я провожу рукой по лицу, из моего горла вырывается низкий рык.
Слова Веры снова раздаются эхом, отказываясь быть заглушенными. Женщина, которая не счастлива, не воспитает счастливого ребенка.