Властелины прошлого

Глава 25: Чёрный «ЗИС» под дождём

Ян вышел из здания, будто скользнул в иное измерение: сквозь хлопья света и дождя, сквозь собственную дрожь и оцепенение. Двор растворился в ртутной воде — лужи растекались под ногами, фонарь мигал, и отражения тряслись, как призрачные лица в зазеркалье.

Он остановился, пытаясь согреть себя объятием — холод медленно полз по рукавам, пропитывал халат, одежду, прокрадывался под кожу. Шум дождя был густым, вязким, будто за каждой каплей пряталось чужое дыхание. Глухо, внизу, дёргался мотор чёрного «ЗИСа» — не автомобиль, а чёрный ящик, готовый поглотить его без остатка.

— Назад нельзя, — пробормотал он в пространство, хотя даже сам не был уверен, сказал ли это вслух, или мысль уже давно отделилась от голоса.

Шаг — и капли под ногами всплеснули, будто засмеялись. Влажный воздух вползал за воротник, оседал на ресницах.

— Держи карман шире, Ян, — едва слышно, но отчётливо шепчет в голове чей-то голос из прошлого, голос, забытый, но не ушедший. — Здесь всё не настоящее. Даже тени не твои.

Он смотрит на лужи: там, в отражении, — не его лицо, а размытый овал, чужой, без глаз.

— Ты идёшь или тебя не ждут? — вдруг глухо бросает боец у машины, не поворачивая головы.

Ян вздрагивает, замечает — он стоял посреди двора слишком долго, почти растворился в мокрой тьме. Его голос выходит неуверенным, хриплым:

— Я иду.

— Тогда не смотри по сторонам, — твёрдо, без намёка на угрозу, но с той тихой властностью, которая привычнее всего в этом городе. — Иначе заблудишься.

Он идёт к машине, глядя только под ноги, считая каждый шаг: один, другой, третий — и сердце отбивает тот же глухой такт, что и мотор.

— Холодно? — спрашивает второй боец, уже открывая дверцу, не глядя на Яна.

— Немного, — отвечает Ян, пряча руки в карманы. Ему кажется, что он должен сказать что-то ещё, но слова застревают где-то между горлом и животом.

Внутри глухо, молчание собирается в ком, но даже в этом молчании Ян слышит собственное дыхание, будто кто-то другой за него дышит.

— Не бойся, — вдруг звучит из темноты салона голос — тихий, почти ласковый. — Всё равно ведь поздно бояться.

Ян не отвечает. Он стоит, не двигаясь, чувствуя, как мокрая ткань прилипла к спине, как холод скапливается между лопаток. Он думает: «Назад нельзя. Даже мысленно нельзя — иначе исчезнешь».

Лужа под ногами — как чёрная яма. Машина — гроб, вырезанный из ночи. А он — всего лишь имя на бумаге, которое скоро забудут, если его не будет слушаться.

Он молча приближается к «ЗИСу», ощущая, как каждая капля дождя будто прибивает его к земле, не даёт повернуть обратно, не даёт даже взглянуть в сторону. Один из бойцов без слов берёт его за локоть, не сильно, но так, что понятно: тут решают не он.

— Осторожно, скользко, — негромко бросает боец, открывая дверцу.

— Спасибо, — почти автоматически отвечает Ян, голос его глух и неубедителен, словно и не он говорит.

Внутри салона темно и тесно. Дверь захлопывается — сразу становится слышен только глухой шум дождя по крыше и барабанящий в висках пульс.

Из глубины машины, где пахнет дегтём и старым железом, раздаётся голос — низкий, усталый, будто давно всё решивший:

— Проходите, доктор. Не заставляйте ждать.

Он послушно садится напротив, нащупывая край сиденья, стараясь не смотреть в глаза сидящему напротив, чьё лицо теряется в тени.

— Документы при себе?

Ян кивает, машинально сжимая во внутреннем кармане конверт.

— Всё, что надо, при мне.

— Это хорошо, — отвечает собеседник, и в этой фразе нет ни угрозы, ни одобрения — только сухое, как пыль на папке дела.

Короткая пауза, в которую Ян вдруг слышит, как тихо трещит дворник по стеклу.

— Не тревожьтесь, доктор, — почти шепчет тот же голос. — Здесь не принято задавать вопросы. Здесь принято делать выводы.

Ян вскидывает взгляд — на мгновение ему кажется, что в стекле отражается его собственное лицо, но вместо глаз — тёмные, бездонные пятна.

— Понимаю, — коротко выдыхает он.

— Это и спасает, — следует безэмоциональный ответ.

Машина вздрагивает, начинает медленно катиться, и на короткое время Ян слышит только собственное дыхание, словно это дыхание единственный реальный звук в мире, где всё остальное существует только как фон — для чьей-то чужой воли.

— Не бойтесь, доктор, — повторяет собеседник уже почти с иронией. — В этой машине никто не слышит страха.

В салоне становится ещё темнее, как будто дождь сгустился за окном, забрав с собой остатки уличного света. Ян невольно втягивает плечи, пытаясь сделать себя меньше, незаметнее. Боец садится рядом с водителем, не бросая ни взгляда назад, ни слова — словно и не человек вовсе, а часть машины, запрограммированный на молчание.

Мотор глухо урчит, и Ян чувствует под ногами лёгкую вибрацию, будто где-то глубоко под асфальтом что-то пробудилось и теперь передаёт свой ритм на все кости. Его спутник не шевелится, деревянный ящик с латунной защёлкой остаётся на коленях, пальцы почти нежно лежат на крышке.

— Секретность, доктор, — вдруг говорит тот, чей голос только что звучал сдержанно, почти устало. — Это анестезия. Чуть поговоришь — и проснёшься без ноги.

Ян с трудом сглатывает, чувствует сухость во рту и, чтобы хоть что-то сказать, спрашивает чуть тише, чем хотелось бы:

— Значит, лучше не спрашивать?

В темноте салона слышен приглушённый смешок, совсем не весёлый:

— Лучше не думать, — говорит собеседник и смотрит в окно, будто там можно увидеть нечто, что освободит от всех обязательств.

Снаружи двор стремительно исчезает за потёкшим стеклом. Ян чувствует, как мысли упираются в стены черепа, как кости — в обивку кресла.

— Скажите, — он вдруг не узнаёт свой голос, он звучит будто со стороны. — Куда мы едем?

— Туда, где не спросят, почему едешь. Только подтвердят, что приехал.

Пауза. Ян слышит, как тихо щёлкает защёлка на ящике. Сердце отзывается тугим, глухим ударом. Боец молчит. Собеседник больше ничего не говорит.

Только дождь барабанит по крыше — неистово, как пульс того, кто лежит под эфиром и ждет, проснётся ли вообще.

Машина медленно двигается, и двор мгновенно исчезает за мутными потоками воды, словно его никогда не было. Ян ощущает, как колёса глухо перекатываются по асфальту, и звук этот наплывает волнами, сбивая мысли, погружая в ту же вязкую неопределённость, из которой теперь, кажется, уже не выбраться.

Собеседник не двигается. Только пальцы его медленно постукивают по крышке ящика — ритмично, будто повторяя неведомую последовательность. Ян пытается рассмотреть черты лица, но внутри салона так темно, что кажется, будто его собеседник — тень, возникшая из самого воздуха машины.

— Ваша работа, доктор, требует точности, — негромко произносит тот, — но иногда точность — это умение не задавать лишних вопросов.