Властелины прошлого

Глава 12: Первое сложное решение

***

Тусклый свет умирающей лампочки лениво скользил по стенам, освещая хаос из полок, банок, ржавых скальпелей и чего-то ещё, что Ян даже не хотел узнавать. Тусклый свет, который всё-таки не мог полностью сокрыть облупленную краску, пятна на потолке, влажный, удушающий запах старости. Это место словно давно уже отказалось от надежды, и теперь всё в нём напоминало о неминуемости упадка.

«Неужели это и есть операционная?», — эта мысль, словно колючая проволока, путалась в голове.

Как, скажите, здесь вообще можно спасать жизни?

Он застыл на пороге, чувствуя, как подкашиваются ноги. Всё внутри сжалось от отвращения, словно желудок, внезапно поглотивший отраву. Он попытался не дышать слишком глубоко, чтобы не впустить в себя этот смрад, но запах уже въелся в кожу, в волосы.

«Боже мой, где я?» — эта мысль была даже не вопросом, а плачем, глухим, безысходным.

Он сделал первый шаг, осторожно ступив на неровный пол. Доски под ногами скрипнули, раздался глухой треск, словно старое здание хрипло напомнило о своём возрасте. Каждый шаг давался ему с трудом: не только из-за страха разрушить иллюзию собственной хладнокровности, но и потому что всё в этом месте словно сопротивлялось его присутствию. Ян почувствовал себя нарушителем: чужим, ненужным, тем, кто никогда не должен был переступать этот порог. Но уже поздно было отступать.

Глаза постепенно привыкли к мраку. На старом деревянном столе — того же времени, что и сам дом — лежала какая-то ткань, которая некогда, вероятно, была белой. Она выглядела слишком чистой для этого места, но отчего-то Ян понял, что это лишь видимость: всё здесь насквозь пропитано годами пренебрежения и безысходности. Скальпели в банке с мутной жидкостью напоминали давно забытые реликвии, какие-то архаичные щипцы — музейные экспонаты.

Он ощутил, как тяжело и медленно бьётся сердце. Каждый удар отдавался в висках, в груди, в руках. И вот, невыносимая мысль начала проникать в его сознание: ему предстоит работать здесь. Заниматься тем, что он умеет лучше всего, но теперь — без помощи стерильных залов, без верных приборов, без команды. В одиночку. В прошлом, о котором он никогда не мечтал.

«Ты должен. Ты обязан. Если ты сейчас откажешься — всё кончено. Ты навсегда останешься чужаком. Если ты не справишься с этим местом, тебя перестанут уважать. Да и кто вообще начнёт доверять тому, кто брезгует этим?».

Ян закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Ему хотелось повернуть назад, убежать, найти какое-то другое место. Но вместо этого он медленно открыл глаза, ещё раз посмотрел на полутёмное помещение и понял: это его новая реальность. Это то, что теперь есть. Он не имел права сдаваться.

Дверь открылась с протяжным скрипом, будто в последний раз перед тем, как совсем сломаться. Ян резко поднял голову. В полутёмное помещение вошёл Николай Иванович, ведя под руку высокого мужчину с нездорово побледневшим лицом. Пациент, как заметил Ян, был на грани обморока: ноги подкашивались, спина то и дело оседала вниз, а правая рука, перевязанная грязным куском ткани, висела вдоль тела, как у сломанной куклы. На бинте уже засохла кровь, оставляя ржавые пятна, а вокруг рта мужчины, несмотря на густую щетину, было видно синюшное кольцо, выдавшее, что ему уже давно плохо.

— Ну что, сможешь или нет? — Николай Иванович быстро и как-то резковато взглянул на Яна, будто ожидал, что тот начнёт действовать немедленно, без лишних вопросов. Ян не знал, что его больше поразило: уверенность Николая Ивановича в том, что он способен на немыслимое в этих условиях, или его полное равнодушие к очевидному страху пациента, который дрожал, смотрел в пол и, казалось, отчаянно пытался найти ответ на тот же вопрос.

— Какие у нас есть материалы? Инструменты? — Ян почувствовал, как его голос предательски дрогнул, и постарался сделать его твёрже.

Николай Иванович, как будто ожидая этот вопрос, усмехнулся, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде усталой иронии.

— Какие есть, те и есть, — он развёл руками и кивнул в сторону шкафа, где стояли всё те же старые, полузатупленные скальпели, которые Ян уже видел. — Так что?

Ян замолчал, глядя на пациента. Всё внутри протестовало против того, чтобы взяться за эту работу. Не было ни нормальных инструментов, ни должной стерильности. Свет от лампочки над столом тускло падал на лицо пациента, заставляя его выглядеть ещё болезненнее, ещё более обречённо. Ян понял, что на него смотрят. Не только Николай Иванович, не только этот бедный человек, который стоял в беспомощной, почти детской позе, но как будто всё помещение, каждая его деталь — шкаф, стул, деревянный стол — тоже смотрели на него, ожидая ответа. И все эти взгляды кричали одно: «Решайся!».

Внутри шла ожесточённая борьба. Ян чувствовал, как его сердце билось так сильно, что ему казалось, что Николай Иванович может услышать его пульс. В голове крутилась только одна мысль:

«Я ведь должен это уметь. Это моя профессия. Но… это безумие. Здесь всё против меня: инструменты, освещение, даже воздух. Если я скажу „да“, то должен быть готов к последствиям».

Однако он знал: если он откажется, то в их глазах он перестанет быть врачом. А быть не врачом здесь, сейчас, в этом месте, означало стать никем. Человеком, которого не будут уважать, которого перестанут воспринимать всерьёз. Он не мог этого допустить.

Николай Иванович, похоже, прочитал в его лице всю борьбу. Он чуть сдвинулся ближе, как будто не давал времени на раздумья.

— Ну что? Ты ведь врач, — бросил он, ни на мгновение не убирая усмешки. — Докажи.

Ян замер, будто даже сам воздух вокруг сделался гуще. Николай Иванович не сводил с него глаз, этот взгляд был не просто настойчивым, он был пронизывающим, под которым становилось страшно шевельнуться. Казалось, что каждая морщина на лице заведующего, каждый насмешливо сдвинутый уголок губ воплощали требование дать ответ. Но не какой-то нейтральный, не отстранённый ответ — тот, что поведал бы обо всём, чего стоил герой, обо всей его внутренней природе, обо всём, что кроется в его душе. А душа эта, словно непокрытая рана, сейчас трепетала. Она протестовала, умоляла отвернуться, отвести взгляд, дать отказ, бежать. Но ведь бежать некуда. Если он сейчас скажет «нет», если откажется или начнёт искать отговорки, это равнозначно поражению. Не просто личному — поражению всей его будущей судьбы.

— Мне нужно немного времени, чтобы… чтобы подготовиться, — пробормотал Ян, чувствуя, как пот выступает на лбу.

Это прозвучало так неуверенно, так неубедительно, что он тут же пожалел о сказанном. Даже пациент, молчаливо ожидающий решения своей участи, будто напрягся ещё сильнее.

Николай Иванович медленно, как бы нарочно растягивая момент, покачал головой.

— Времени нет. Решай сейчас.

И снова эти слова обрушились на Яна всей тяжестью, будто над его головой ударил колокол. Времени нет. Это не просто ультиматум — это обвинение. Впервые за долгие месяцы, с тех пор как он попал в этот чуждый мир, Ян почувствовал, как его загоняют в угол. Он осознавал: если сейчас отступить, он превратится в человека, которому никто не верит, кому никто не доверяет. Его не будут считать полноценным врачом, а значит, он останется без защиты, без поддержки, без шанса выжить. Ему нужны были коллеги, и эти коллеги не должны были видеть в нём слабого, ненадёжного или просто беспомощного.