Властелины прошлого

Часть 2. Глава 9 (переделано)

Переписано.

Георгий стоял у окна, как дежурный на смотровой вышке. Локоть его уютно устроился на подоконнике, в другой руке медленно тлела сигарета. Во дворе лениво ворочался утренний снег — чуть живой, чуть притворяющийся невидимым. Ян, который только что выбрался из недружелюбного сна, сидел на стуле, сколоченном ещё, кажется, при последнем ремонте, и осторожно пил чай, чтобы не расплескать напряжение по всей комнате. Вдох — выдох, ничего не изменилось: сон не дал облегчения, только добавил тесноты. Комната напоминала скворечник для осторожных людей — места вроде бы достаточно, но стены словно дышат в затылок. Лампочка под потолком отчаянно мигала, то ли от сквозняка, то ли в знак протеста против быта.

— Я же говорил тебе, — не оборачиваясь, начал Георгий, — ноябрьские дожди — это катастрофа. Потом всю зиму в сырости кукуешь. Ты как, вообще? Дрых хоть нормально? Голова не болит?

Ян сделал неопределённый кивок, будто отвечал не столько Георгию, сколько кому-то ещё — может быть, тому самому странному голосу, что всегда вмешивается, когда нет других собеседников.

— Да вроде нормально, — пробормотал он, глядя в кружку, будто там могло быть что-то важнее, чем чай.

В комнате повисла пауза, и в неё робко проник тот самый голос:

— Это не головная боль, это акклиматизация, — сообщил он, словно рассуждая о погоде.

Георгий наконец повернулся, сел напротив и поставил на стол свою кружку — оплёванную временем и чаем.

— Слушай сюда, — сказал он, пристально разглядывая Яна, — ты же вроде врач? Ну, профессионал? Это тут очень даже кстати. Только место у нас не простое. Больница вот там, через два квартала. Не скажу, что лучшая, но зато местная. Дом старый, стены от времени потрескались, полы поют на каждом шагу. У входа — постоянно очередь: и из деревень кого привезут, и с завода всегда кто-то есть. Народу — как на вокзале перед отправлением, а врачей...

Он криво улыбнулся, но в глазах оставалась осторожность:

— Короче, сразу к главному не ходи. Найди младших, скажи, что помочь хочешь. Они тебя рассмотрят, поймут, что не просто так пришёл. Всё у нас тут по порядку. Запомнил?

Ян кивнул молча. Пальцы у него чуть дрожали, чай в кружке стал казаться подозрительно горячим. Георгий говорил так спокойно, что за этим чувствовался особый устав местной жизни — тут на каждое слово своя цена, и лишнее не скажешь.

В углу комнаты будто бы вздохнул тот же странный голос:

— Правила здесь просты. Не высовывайся и всё будет в порядке.

Ян остановился напротив больницы и задумчиво уставился на здание. Оно выглядело как старый чемодан на вокзале: облезлое, измученное ветром и дождями, с такими трещинами на фасаде, что не понять, удерживает ли их что-то внутри или просто не позволяет всему окончательно рассыпаться. Краска облупилась до неловкости, будто само здание стеснялось собственной неопрятности. У дверей сгрудились люди, одетые так, как бывает в местах, где ничто не защищает от нужды: лица серые, кто-то опёрся о косяк, словно только на этом косяке и держится вся их решимость.

— Вот оно, — пробормотал Ян себе под нос. — Парадный вход в местную медицину.

Где-то сбоку послышался едва различимый голос:

— Не пугайся, тут все сначала выглядят потерянными, — как будто кто-то пытался его успокоить, но не очень старался.

Ян шагнул ближе. На секунду показалось, что в глазах этих людей читается что-то общее: усталость, привычка к ожиданию, желание не вступать в разговор. Один шептался с соседом, кто-то стоял, упрямо глядя в землю, будто ждал приказа. Это была очередь не за помощью, а за надеждой, потускневшей, как вывеска над входом.

— Ты чего застыл? — спросил кто-то из толпы, не глядя на Яна. — В конец иди, тут не заблудишься.

Ян кивнул, но не сразу решился подойти ближе. Его охватило странное чувство — смесь жалости и раздражения, тревоги и какого-то упрямого любопытства. Не та больница, где всё блестит и пахнет хлоркой, а место, где даже воздух немного стесняется своего запаха. Мир здесь не делал скидок на чужаков и не был готов обольщать.

Внутри здание смотрелось пустым, тени застыли на месте, только снаружи всё ещё жило своей медленной жизнью. Ян сжал кулаки, не то от решимости, не то чтобы убедиться, что вообще способен двигаться. Назад пути не было — здесь всё делалось всерьёз. Можно было только войти.

— Ну, пошёл, — пробормотал Ян. — Всё равно ведь не зря пришёл.

Голос снова проявился где-то на границе слуха:

— Они сразу поймут, что ты не местный. Тут такие примечаются быстро.

Ян бросил взгляд на очередь. Люди стояли, словно давно пустили здесь корни. Разговаривали тихо, чужих не замечали. Кто-то зябко кутался в шарф, кто-то ловко перекладывал в руках измятые бумаги — похоже, никто из них не собирался его замечать. Это одновременно обнадёживало и настораживало: будто его ещё не включили в общий список, но уже записали на чёрновик.

— Тут каждый сам за себя, — внезапно заметил тихий голос откуда-то сзади. — Не жди, что подскажут.

Ян пожал плечами, будто соглашается с невидимым советчиком, и сделал пару шагов к двери. Как только подошёл, воздух ударил в лицо суровой смесью: кисловатый антисептик, сырость, затхлая ткань и старое дерево. Пахло так, как пахнет только в местах, где всё построено на спешке и тревоге. Тут не рассуждали — тут делали. Вопросов запах не выносил.

— Опять этот запах, — пробормотал Ян, еле слышно. — Как в морге на практике. Или хуже.

Он остановился, не решаясь войти, будто на пороге стояла невидимая черта, перешагнуть которую мог только человек без сомнений. Георгиев голос всплыл в памяти:

— К главному сразу не ходи. Найди младших, они поймут, — настаивал Георгий где-то внутри его головы.

Ян нервно сжал пальцы и вновь посмотрел на вход. Проще ли так будет? Вряд ли здесь вообще что-то было простым.

— Ну, давай, — подбодрил его всё тот же голос, — главное — не теряйся.

Ян вдохнул так глубоко, что запах больницы ворвался в него целиком — антисептик, мокрые тряпки, потёки по стенам, даже сквозняк с привкусом прошлого. Немного закружилась голова. Казалось, само здание подалось ближе, словно не терпелось познакомиться с ним поближе: вот трещины, вот пятна от дождя, вот искривлённые рамы. Всё говорило: «Это больница. Ты здесь чужой».

Он сделал шаг и тут же остановился. Коридор встретил его коротким эхом — по полу постукивало деревянное ведро. Вдоль стены продвигалась санитарка — женщина коренастая, с руками, тонкими как проволока, и лицом, пережившим все возможные варианты усталости. На ней болтался белый фартук, которому чистота, судя по всему, давно надоела.

Она посмотрела на Яна, как на плохо пришитую пуговицу.

— Зачем застряли? Проходной двор тут, что ли? — проговорила она и поставила ведро на пол так, что от удара вздрогнули даже лампочки.

Ян моргнул, но быстро собрался:

— Я хотел узнать, можно ли устроиться на работу, — выпалил он, стараясь выглядеть увереннее, чем чувствовал себя на самом деле.

Санитарка присмотрелась, словно выискивала у него за ухом запасной паспорт. Фыркнула.

— К заведующему иди, — отрезала она. — Только не суетись лишний раз. Не любит он этого.

Она подняла ведро, отчаянно вздохнула и двинулась дальше, оставляя за собой мокрый след, будто чертила маршрут для новичков.