Страница 45 из 95
Он поворачивается ко мне лицом, в его руке множество пакетиков с таблетками и порошками, и, как олень, пойманный светом фар, он замирает, приоткрывая губы, открывая и закрывая рот, безмолвно, как задыхающаяся рыба.
— Убирайся нахуй! — рявкаю я, и он поджимает хвост и убегает.
Я глубоко вдыхаю, стараясь не видеть покраснения, стараясь ничего не говорить. Если Поппи хочет разрушить свою жизнь наркотиками, я должен позволить ей продолжать в том же духе, это сэкономит мне гребаное время, если она разрушит себя. Но это не приведет к удовлетворению от осознания того, что я тот, кто несет за это ответственность. Испоганить жизнь дочери человека, которого я намерен погубить. Мне нужна моя месть.
Поппи не двигается, стоит спиной к раковине, пакетик в одной руке, телефон в другой — тот, что горит и жужжит у нее на ладони. Как будто она даже не замечает, что я здесь, поскольку она возится с телефоном, по-видимому, в панике. Ее большой и указательный пальцы беспорядочно водят по экрану, и я предполагаю, что она пытается повесить трубку, кто бы это ни был, потому что, тем не менее, когда она отвечает на звонок по громкой связи, ее глаза так широко раскрыты, что, кажется, вот-вот лопнут.
— Поппи? — мужской голос грохочет на другом конце провода, глубокий британский баритон заполняет выложенную кафелем комнату.
Поппи вздрагивает, как будто ей страшно, и тогда мужчина продолжает.
— Поппи! — рявкает голос. — Я звонил тебе последние два гребаных дня! Доктор Сорен говорит, что ничего не слышал о тебе с тех пор, как ты приземлилась в гребаном Техасе! Когда до тебя наконец дойдет в твоей толстой башке, девочка, ты должна делать то, что тебе говорят, или отправляешься прямиком обратно в Брайармур. Я ясно выражаюсь, юная леди?
Мои брови выгибаются дугой, Поппи опускает взгляд, волосы скрывают ее лицо, эти гребаные глаза, которые я вижу у себя в голове, когда лежу ночью в постели, спрятанные под ее челкой. Я ловлю себя на том, что подхожу ближе, когда ее тело дрожит, а она ничего не говорит, и я даже не уверен, что она может. Она сминает пакетик с таблетками в другой руке, пальцы бледнеют, ногти оставляют на ладони маленькие вмятины в форме полумесяца.
— ПОППИ?! — орет мужчина. — Ты меня слушаешь? И, ради всего святого, прими свои чертовы таблетки! Если я получу еще одно уведомление о том, что ты не забрала товар в той аптеке, у меня остановится сердце!
Она вздрагивает, а я пересекаю комнату, хватаю телефон, смотрю ей в глаза и говорю:
— Извините, мистер Кэррингтон, Поппи сейчас не может подойти к телефону, но я обязательно передам ваше сообщение.
Не дожидаясь его ответа, я заканчиваю разговор, засовываю ее телефон в карман брюк и касаюсь ладонями ее щек. Моя окровавленная рука пачкает ее в красном.
— Поппи, ты приняла что-нибудь из того, что дал тебе этот парень? — я откидываю ее голову назад, переводя взгляд своих темных глаз между ее, тех, что преследуют меня в снах, сиреневых в серо-голубом ободке. — Леденец?
Она моргает, ресницы трепещут над расширенными зрачками, ноздри раздуваются, как будто она вдыхает меня, наполняя свои легкие мной, и что-то сильное проносится сквозь меня. Собственничество проникает глубоко в мое нутро, когда ее глаза медленно закатываются в глазницах, поднимаясь на меня, губы приоткрываются, брови хмурятся.
— Беннетт?
То, как моя грудь вздымается при звуке моего имени на ее языке, играет в перетягивание каната с моими внутренностями, я также не знаю, что с этим делать. Это потеря контроля. Потому что в одну минуту я баюкаю ее за щеки, а в следующую поднимаю ее на раковину, становлюсь между ее раздвинутых бедер, наклоняю ее лицо просто так, чтобы получше рассмотреть багровые кровоподтеки на ее лице.
— Что это, черт возьми, такое? — я плююсь, гнев, нарастающий из-за того, что я услышал этот телефонный звонок, теперь превращается во что-то похуже.
— О, стоп, ты просто хочешь сделать мне больно. — она шлепает моей рукой по своей челюсти, пытаясь заставить меня отпустить ее, но она такая чертовски неаккуратная, что совершенно по мне не попадает. — Вы все одинаковые.
У меня сводит челюсть, ноздри раздуваются от крепости спиртного в ее дыхании, но я знаю, сколько она выпила, я наблюдал за ней.
— Я такой же, как кто?
— Как твой брат. — она выдавливает слова, как будто ей больно их произносить, и, должно быть, видит что-то в выражении моего лица, что выдает шок, потому что пытается покачать головой, когда невидимый нож вонзается мне в живот. — Я не знаю, почему вы все выглядите такими удивленными.
— Кто такие «вы все»? Поппи, посмотри на меня. — я трясу ее в своих объятиях, заставляя ее опустить голову на мою руку. — Кто знает об этом?
Затем она смотрит на меня. Лениво моргает тяжелыми веками над налитыми кровью сиреневыми глазами, ее губы изгибаются набок, но это совсем не похоже на настоящую улыбку.
— Все. — шепчет она, и нож у меня в животе проворачивается.
Глава 27
БЕННЕТТ
Стеклянные глаза Поппи изо всех сил пытаются сфокусироваться на моих, и это единственное, что в данный момент удерживает меня именно там, где я есть.
Я резко выдыхаю, пытаясь расслабить мышцы, разжать стиснутые зубы, но продолжаю думать о Линксе, который прикасался к ней. К любой женщине. Это не он, это не он.
Он бы этого не сделал.
— Ты лжешь. — выдавливаю я, тяжело дыша через нос. Я отказываюсь в это верить: — Мой брат ни за что не стал бы бить женщину.
Линкс слишком погружается в свои мысли, он больше всего заботится обо всех, слишком поглощен чувством вины. Он никогда бы никому не причинил вреда, потому что не смог бы с этим жить. Подобное дерьмо разъедает его изнутри.
Но зачем ей лгать, она знает, что я поверю собственному брату, а не ей, так зачем вообще пытаться?
— Неважно. — невнятно произносит она, придвигаясь ближе к краю умывальника, намереваясь убежать от меня, но все, что получается, это прижать ее к моим бедрам.
Она моргает, когда чувствует это — медленное осознание того, что это такое, плотно прижатое к ее ногам, заставляет меня ненавидеть себя, черт возьми.
— О. — это тихий, свистящий звук, который она выдыхает сквозь зубы.
Ее светлые глаза скользят вниз, туда, где моя бушующая эрекция пульсирует в знак протеста против тесноты моих штанов. Я стискиваю зубы так, что они превращаются в пыль, наблюдая за ее лицом. Ее голова чуть покачивается на шее, она медленно моргает, смотрит вниз, разглядывая полоску пространства между нами. Я не двигаюсь, не пытаюсь скрыть это, хотя знаю, что должен.
Она снова моргает, наконец поднимая свои глаза обратно на мои. На этот раз в ее глазах нет ни улыбки, ни замешательства, она как будто видит меня, и мне это чертовски не нравится, но я не могу отвести взгляд.
— Твой папа всегда так кричит на тебя? — она вздрагивает так сильно, что трется своей киской по всей длине моего члена, и мы оба замираем.
Она сглатывает одновременно со мной. Наши груди вздымаются в унисон, ее сиськи касаются моих грудных мышц, жар ее влагалища просачивается сквозь слои разделяющей нас ткани, погружаясь в мой член так же, как я бы очень хотел погрузить его в нее.
Я чувствую себя не в своей тарелке, не в своем уме, мое сердце так сильно колотится в груди, что кажется, оно вот-вот вырвется из моих костей.
— Почему тебя это волнует? — она вопросительно пожимает одним плечом, между ее темными бровями пролегает морщинка, как будто никто никогда раньше этого не делал.