Взята

Шестнадцатая глава

Себастьян

Она прекрасна.

Идеальная.

Ее кожа чиста, без следов. Волосы черные, похожие на самый темный водопад, если бы не эта непокорная серебристая прядь. Дикий и дерзкий, как и она сама.

Все это совершенство, вся эта испорченная кожа, заставляет меня хотеть сделать это, оставить на нем свое имя, выжечь его на задней части ее шеи. Услышать ее крик. Знать, что она моя.

Даже подошвы ее маленьких ступней, их уязвимость, когда она стоит передо мной на коленях, поджав пальцы ног, ожидая наказания — моя «маленькая кающаяся», — даже эти ступни вызывают у меня желание отметить. Марка. Собственная.

Я сглатываю, беру свернутую в рулон кожу, наматываю ее на кулак раз, другой. Мой член твердый, и я трахну ее, когда закончу. Трахну ее сзади, пока я буду смотреть на ее лицо в зеркале. Пока я наполняю ее.

Больной ублюдок.

Я улыбаюсь этому голосу.

Да, я.

— Не оборачивайся, — ямогу хотеть ее слез, но я не хочу оставлять отметины на ее красивом лице.

Она издает тихий, нервный звук, понимающе кивает. Она смотрит вниз, не на меня, не на нас. Не тогда, когда мы в таком состоянии.

Я немного отодвигаюсь в сторону и смотрю на самую широкую часть ее плеч. Она слегка дрожит, пока ждет. Хотел бы я засунуть руку ей в трусики, почувствовать, делает ли предвкушение ее такой же влажной, как и меня. Я должен заставить ее прикоснуться к себе, пока я наказываю ее. Может быть, я так и сделаю. Но не сейчас. Сначала боль.

          Звук первого удара плети — самый сладкий, тончайшая прядь идеальной кожи, прожигающая линию на ее коже. Портя его. Прерывая всю эту совершенную красоту.

          Но ее вздох, он еще слаще.

          Ее тело качается вперед, и она ловит себя, упираясь руками в пол перед собой. Платье дамы спускается вниз по ее рукам, к талии, лифчик прижат на вершине ее твердых сосков.

          Ее глаза встречаются с моими в зеркале. Интересно, как я выгляжу в ее глазах? Огромный, когда я стою над ней, самодельный хлыст в моей руке, твердый, как сталь, прижимающийся к моим штанам, мое тело крепко сжато.

          Кожа вокруг ее темных глаз покраснела от слез. Ее рот - маленькая буква «О», но она не может быть удивлена.

          Жестом приказываю ей вернуться в исходное положение. Она так и делает, слегка приподнимая голову, кладет руки на бедра, в ее теле больше смысла, чем в моем.

          Вторая плеть идеально ложится под первую, и на этот раз, когда ее тело дергается вперед, она вскрикивает, как будто удар вышиб воздух из ее легких.

          Я смотрю на эту красную линию, тонкую и злую, пересекающую даже тыльную сторону ее рук, в складке подмышки.

          Я должен заставить ее поднять руки вверх, ударить снизу.

          В другой раз.

          Еще один удар плетью, и она стоит на четвереньках.

          — Сколько? — задыхается она. Капли пота выступили у нее на лбу.

          — Возвращаемся на позицию, — я еще могу заняться ее ногами.

          — Я не собиралась ехать на поезде, — снова пытается она.

          — Дело не в поезде, — это не так, и это так. Это касается всего. Я наказываю ее за непослушание, за то, что она взяла деньги, которые я оставил, за то, что провалила мой тест, за то, что доказала мою правоту.

          Но это также касается подчинения. Все дело в том, что она Девочка-Уиллоу. Моя Девочка-Уиллоу. Мой кулак сжимается вокруг шнура.

          — Возвращаемся на позицию. Сейчас.

          Она вытирает глаза тыльной стороной ладони, и на этот раз, когда она возвращается в исходное положение, ее руки сомкнуты вокруг бедер, костяшки пальцев побелели, плечи напряжены. Она зажмурилась, когда я поднял свою руку.

          Этот удар тяжелее. Она издает крик, и я проклинаю тот факт, что мы здесь, в этом отеле, что я должен включить телевизор. Что я не слышу, как ее крик нарушает идеальную тишину.

          Я терял ее снова, и снова, и снова, пока не сосчитал коричневые линии, ни одна из которых не пересекала другую, каждая была уложена идеально, аккуратно, послушно, под последней. Хелена опирается на одну руку, наполовину стоя на четвереньках, тяжело дыша, пытается удержаться на ногах, терпит неудачу, но слишком горда, чтобы молить о пощаде.

          Я сглатываю, поправляю ширинку брюк. Ее глаза следят за движением, и ярость наполняет их.

Черт, но она мне нравится такой.

          — Тебе это нравится, — обвиняет она.

          — Пока нет, но я это сделаю.

          — Ты грязный, больной ублюдок.

          Я фыркаю. Поговорите о горшке, называющем чайник черным. Она такая же грязная, как и я.

          — Засунь руку себе в трусики, — она заглядывает мне в глаза, в панике качает головой, — Сделай это. Засунь руку в трусики и потирай свой клитор.

          — Нет.

Одним быстрым движением запястья я хлещу ее по ногам. Она одновременно ахает и визжит и инстинктивно тянется назад, чтобы прикрыть их. Я присаживаюсь на корточки, хватаю за волосы, тяну.

          — Я сказал, засунь руку в трусики и потри свой клитор.

          Она делает это медленно, вытянув шею под неловким углом, не сводя с меня глаз. Я наблюдаю за ее лицом, вижу, как ее пальцы работают на моем периферии.

          — Ты мокрая? — спрашиваю я, запуская руку в ее волосы.

          — Я ненавижу тебя.

          — Но ты мокрая? — я придвигаюсь ближе, глубоко вдыхая, — Потому что я чувствую твой запах, — протягиваю руку с хлыстом к ее трусикам и между ее пальцами тру внутренние складки. Я улыбаюсь, — Ты такая же грязная, как и я, Хелена, — говорю ей, вытаскивая руку. Кожа на дюйм мокрая.

          Я снова встаю.

          Ее глаза следят за моим движением в зеркале. Она все еще трет свою киску. Я поднимаю руку и кладу плеть ей на спину. Ворчание, сжимаю сильнее, ее глаза на моих, пока я делаю это снова, и снова, и снова.

          Пока вся ее спина не будет отмечена.

          Теперь совершенно по-другому.

          Пока я больше не могу этого выносить и не хватаю ее за руку, ту, которая трет ее киску, и не поднимаю ее на ноги.

          Она продолжает тереться, и я знаю, что она близко. Я должен довести ее до оргазма, но я не могу ждать. Я прижимаюсь здесь к зеркалу, ее дыхание мгновенно затуманивает его, и опускаю ее трусики вниз. Она все еще трется, и влажные звуки ее киски делают меня тверже.

          Я спускаю штаны и трусы, задираю ее платье и сгибаю колени, чтобы забраться под нее, плеть все еще намотана на мой кулак, когда я поднимаю ее с ног и насаживаю на свой член.

Она хлопает обеими руками, одной влажной, по зеркалу, когда я трахаю ее, мы оба тяжело дышим, дыхание влажное и горячее, ее влагалище сочится, жадно обнимает меня, всасывает меня, сильно сжимает.

          Через несколько мгновений она кончает, а потом кончаю я. Мой рот прижат к ее щеке. Я слышу, как она дышит, слышу, как она кончает, и, черт возьми, я хочу наполнить ее и наполнить ее собой. Вложить в нее свое семя, заставить ее держать его там, сохранить частичку себя внутри нее, потому что с ней я никогда не смогу насытиться.