Красный волк

– Но если так, то...

– Капитан идет.

Все мигом подобрались, отлипли от забора, поднялись с холодной земли, недокуренные сигареты десятком падающих звезд полетели в траву, хотя курить было запрещено только дежурящим на стене. И курево они истратили напрасно. Капитан подлетел прямо к приезжему офицеру с картой, не посмотрев ни на кого из подчиненных, едва ли не кланяясь, и стал практически тем самым капитаном Нотом из детства Уна – подобранным и услужливым.

Неужели сейчас их все же отправят за ворота? Ловить дезертиров? Ловить островных дикарей? Ун огляделся, нашел взглядом свой четырнадцатый патруль: они собрались у шлагбаума. Идти к ним не хотелось. Тогда он отыскал сержанта Тура, который разговаривал с кем-то чуть в стороне, и решил держаться ближе к нему. Не дойдя пяти шагов, Ун остановился. Собеседником сержанта оказался один из норнов. Голос крапчатого звучал мягко и чуть тягуче:

– Понял вас. Спасибо за совет, господин сержант. Мы все там проверим.

– Пусть направляет вас Ами и верная ей Ли-та-ни, – ответил сержант Тур, и норн разве что не засиял от восторга, поклонился, причем весьма низко, и побежал к своему офицеру, который устало отмахивался от капитана Нота. Ун же теперь передумал подходить и к сержанту. В ночную пору, когда даже самые сильные духом позволяют первобытному страху вытеснить разум, чужое суеверие могло оказаться заразным – и не важно, как сильно ты в него не веришь при свете дня. Что сказал бы отец, если бы услышал, как раан, живущий в их просвещенную эпоху вечного мира, поминает раанских героев – по сути, метафоры – как каких-то божеств? И что требовать от норнов, если рааны в деревнях все никак не могли отмыться от доисторического мышления?

До самого утра Ун размышлял об этом, а еще об облаках кровососущей мошкары и раздражающей зевоте, от которой уже болел рот. Ничего важного так и не произошло. Солдаты-норны то и дело пробегали через ворота, докладывали о чем-то офицеру и убегали обратно в ночь. Когда солнце показалось над забором, чужаки – их оказалось больше двадцати – забрались в грузовик, раан-офицер сел с ними, хотя мог бы устроиться и в кабине, и уже через пару минут о ночных гостях напоминали только следы колес на дороге. Капитан, как будто даже похудевший, взмокший, хотя до жары оставалось еще несколько часов, велел всем, кроме запасных дежурных патрулей, отдыхать до шести вечера. Щедрый приказ Уна не касался. Он сдал винтовку, снова простояв в очереди у оружейной, и отправился в восточное крыло жилого квартала.

У Сан были две комнаты на первом этаже в старом кирпичном доме. Ун проломился через пышные кусты палисадника, постучал в окно, занавешенное синими шторами. Почти сразу распахнулась входная дверь, девушка вышла на порожки, держа в руках завернутую в полотенце кастрюлю.

– Нельзя так задерживаться! У нас график! – выпалила она, замолчала на полуслове и добавила уже тише и медленнее: – В смысле... Что там ночью случилось? Мы все волновались.

– Да мы и сами не поняли, – не стал выдумывать Ун.

Он надеялся, что Сан сейчас сделает пару предположений, она умела делать интересные и даже дельные предположения, но девушка только кивнула:

– Ладно, может, потом узнаем. Ты сейчас пойди посмотри, как она там. Потом сразу ко мне – расскажешь все. Еще надо будет сходить в три часа, я тогда дам тебе лекарства. А вечером пойдем вместе. Отец как раз уедет в город.

Она забылась, протянула ему кастрюлю, и Ун почти уже взялся за ручки, но тут Сан опомнилась, шагнула назад.

– Сначала назови.

Ун закатил глаза. Как хорошо, что отец не мог теперь его видеть. Он на выдохе проскрипел пару слогов, которые должны были обозначать для полосатых слово «горшок». Сан поморщилась, но кивнула и наконец-то вручила ему слегка теплую кастрюлю.

– Слишком резко, но уже лучше. Тебе надо больше практиковаться.

Больше практиковаться! Чему? Этому лаю? Хотя в его ли положении теперь изображать оскорбленную гордость? Он плелся через зверинец, полный полосатых, нес кастрюлю с кормом и сам не знал, какое следующее прозвище изобретет для него Карапуз. «Нянька»? «Слуга»? Или, может быть, лучше «Пастушка» уже ничего и не подойдет?

У моста, переброшенного через канал, Уна подстерегли два мелких, худых детеныша, они зачирикали, перебивая друг друга, подпрыгивая, завертелись под ногами.

– Тура нет, – сказал Ун на их языке, и повторил на всякий случай, – нет!

Детеныши притихли и как будто даже поникли. Все-таки сержант слишком избаловал местных щенков.

– Вот, не войте мне тут, – Ун выудил из кармана брюк сверток поломанного печенья, который держал для птиц, и кинул полосатым. Тот что повыше поймал его, прострекотал что-то и побежал, второй бросился вдогонку. Сначала Ун испытал прилив покровительственной гордости, потом – разочарования в самом себе: не хватало только уподобиться сержанту Туру и начать возиться с ними, как какой-то дядя или старший брат, – а когда добрался до «лазарета» и увидел Хромую, которая выскользнула ему навстречу из-под навеса – пожалел, что так необдуманно расстался с угощением. С такой радостью его, наверное, приветствовал только Пушистый, и не угостить пса всегда казалось почти преступлением.

За Хромой вышел молодой полосатый с густой, серой гривой и рыжими разводами на морде и лапах – не то сын, не то племянник Умирающей. Он часто навещал ее, но никогда не оставался, если приходили рааны, и сложно было понять, что значил его уход – почтение или крайнюю форму неуважения. Но зыркал он своими темными глазами не очень-то добродушно.

Вообще, глаза полосатых пугали Уна больше всего. В них словно должен был найтись разум, но в полупрозрачных, серых или синих глазах, он как будто не мог ни за что зацепиться, а в непроницаемо-карих для него не хватало места. Оставались только примитивные, простые эмоции: страх, желание, удивление – ничего сложного, ничего многогранного.

Ун передавал Хромой кастрюлю и смотрел прямо в эти ее пугающие, пустые, почти бесцветные глаза. Сейчас он был готов смотреть вообще куда угодно, лишь бы не на Умирающую, хотя и знал, что все равно придется и что он лишь оттягивает неизбежное. От него будут ждать подробный и точный доклад.

Как и всегда, первое, что встретило его под навесом, был запах. Пахло здесь не зверинцем, к нему Ун уже привык, а чем-то сладковато-приторным, почти кислым, выбивающим непрошенные слезы и заставляющим морщить лицо и крепко сжимать губы. И это было странно, ведь Умирающая не лежала в своем навозе, ее обмывали, под ней меняли покрывало. Но от нее все равно воняло, как от мертвечины на солнце. Лапа зажила, даже повязку больше не накладывали, болезнь же ушла вглубь. Умирающая таяла день ото дня, полосы ее обнимали рельефы костей, выступавших из-под тонкой, шелушащейся кожи.

Ун присел рядом с лежаком, аккуратно повернул голову зверя, стараясь ее почти не касаться. Щеки полосатой впали еще сильнее, хотя вчера казалось, что дальше уже некуда, черные круги вокруг затуманенных, отупевших глаз стали темнее, дыхание – как будто прерывалось. «Сейчас пройдет кризис, и она начнет набираться сил», – так сказала Сан. Она делала невозможное, поддерживая в Умирающей жизнь, это было сродни чуду, и Ун никогда не видел ничего более жестокого.

Он отряхнул руки, поднялся, вышел под небо, позволив себе глубоко вздохнуть, и надеясь, что плотный ком тошноты, ставший поперек горла, рассосется. Позади зазвучало приглушенное, причмокивающее прихлебывание – это Хромая взялась поить Умирающую бульоном. Наверное, хуже запаха был только этот звук.