Страница 32 из 81
Старые элиты, единомышленники и друзья Вашингтона в условиях общего хаоса, творящегося в стране, — передают власть людям, связанным с США куда плотнее и даже жестче. Тем самым лабораторным кроликам и мышкам, выращенным уже сознательно и целенаправленно. И вот они уже — в процессе денационализации основных и наиболее привлекательных массивов государственной собственности СССР, должны были сформировать третий круг элит. Крупную национальную буржуазию, которой достанутся самые сладкие и самые перспективные куски государственного пирога. А дальше все просто. Технически. Юридически. Посредством классических хозяйственных соглашений — пирог становится пирогом общим.
Тот единственный — из двух случаев, когда Стив вблизи видел Клинтона — был тот самый случай, когда президент хвалил именно его за этот сценарий. И второй — вспомогательный. Стив назвал его «Большое отвлечение», и он — собственно — направлен был на то, чтобы надежно отвлечь тех, кто не задействован в операции «Преемники», и от самой операции, и от персонально — преемников. И все до поры шло гладко.
Но старой лисе — Энтони Паттерсону — виделся крах. А Стив — с его коллекцией трехмерных кукол, гипотетически пылящихся на крепких крючках феноменальной памяти — склонен был доверять Энтони Паттерсону безоговорочно. Сейчас даже не важно было, что, когда и каким именно образом вызовет этот крах. Стив узнает это через три-четыре часа, пораскинув, как обычно, мозгами и просмотрев кое-какую статистику. Но — психи. Каким образом они смогут стать вариантом номер два — спасательным кругом для сценария «Преемники»? Этого Стив пока не понимал.
Но должен, обязан был постичь к завтрашнему утру. И еще. Что-то смутное, тревожное, как отголосок ночного кошмара — не сохранившийся в памяти, но висящий в душе тяжелым эмоциональным сгустком. Нет, сейчас он не хотел и не мог в этом копаться. Его ждали собственные «демократические» психи и то, каким образом они спасут «Преемников», если те вдруг вздумают дать течь. И пойти ко дну.
И сегодня мы гуляем по Гаване, потому что жара притихла, похоже, на пару дней, если не больше, Атлантика веет свежей прохладой. А Гавана… Она потрясает меня все больше. Кажущейся узнаваемостью. И ни с чем не сравнимым обликом. Все — похоже, узнаваемо. Марсель или Барселона, может быть — Гавр… Все — реальное, настоящее, можно протянуть руку и потрогать прохладный шершавый камень. И даже краска кое-где сохранилась на стенах кокетливых вилл — и можно почти наверняка судить: эта когда-то была голубой, эта — нежно-розовой с белыми колоннами, обвитыми золотой виньеткой. Одновременно всего этого вроде бы нет. Потому что все — руины, каким-то чудом не рассыпавшиеся в прах. Как в фильме ужасов или ночном кошмаре.
Руины живут. Смотрят на мир пустыми глазницами выбитых окон. Болтаются на весу, как пожухлые осенние листья, сорванные невесть когда и чудом зацепившиеся за растрескавшийся карниз, ставни-жалюзи. Будто проказа или чума глодала стены домов — черные, глубокие язвы отвалившейся штукатурки.
Руины обитаемы. Колченогие стулья и столы из яркого пластика на мраморных террасах, веревки с пестрым бельем в высоких окнах, из прохладных подъездов тянет вонью дешевого жилья. Старики, старухи, дети, женщины без возраста и совсем молоденькие снуют по узким улицам под бесконечные ритмичные напевы. В прохладных парадных — судя по всему — тоже живут. Как в квартирах или домах. Прямо на лестнице, широкой и когда-то нарядной — стоял и работал старенький телевизор, пожилая негритянка расслабленно устроилась подле него в старом кресле, что-то стряпала вроде на ящике-столе, накрытом пестрой клеенкой. Я видела это своими глазами.
В сумерки, когда натруженные ноги уже гудели и слушались с трудом, а уходить с этих странных улиц-руин все еще не хотелось, на площади возле кафедрального собора мы взяли белую пролетку, запряженную послушной старой клячей, и снова пустились в путь по узким улицам колониальной Гаваны.
В полумраке, в распахнутых, не знающих занавесок и гардин окнах домов-призраков открывалась жизнь. С пожилой негритянкой у телевизора в подъезде. С попрошайками, воришками, продажными женщинами и маленькими девочками, тоже продажными, уличными музыкантами и торговцами кокаином. И многим другим — что так ужасает и притягивает одновременно.
— Стоп, — говорит мой спутник. И усталая лошадь благодарно останавливается и даже будто бы пытается косить глазом в его сторону. Что сказать все, что значит для нее, отшагавшей по бесконечным улочкам старого города целый день. — Стоп. Сегодня мы пойдем ужинать в самый старый ресторан города. Когда-то, полагаю в XVII или XVIII веке, его основали испанцы. Разумеется, завоеватели и поработители — последнее он произносит отчетливо и чуть громче, чем обычно, — наш возница говорит по-русски и очень этим гордится.
Теперь он согласно кивает головой — по поводу мерзости и коварства поработителей, но быстро меняет тему, расхваливая старинный ресторан на все лады.
— Впрочем — можно сказать, вы там уже побывали однажды.
— ????
— За бархатной портьерой «El Floridita». Да они соседствуют, хотя бар возник много лет спустя. Но это не важно.
И это действительно неважно. Потому что этот небольшой ресторанный зал, c пыльными выцветшими гобеленами на стенах и благородно истертым ковром (именно благородно, потому что это половички в прихожей от бедности хозяев истираются убого, а такие ковры — истираются благородно и становятся только дороже, чем заметнее проступают на тонком орнаменте прогалины цвета слоновой кости), с большими круглыми столами, покрытыми красным бархатом, поверх которого, разумеется, белоснежный батист, тяжелой — вопреки веяниям моды — фарфоровой посудой, и тяжелым, граненым — опять же, вопреки — хрусталем. Здесь все — вопреки.
И слава богу, что такие местечки есть везде: в Париже, Риме, Барселоне, Иерусалиме и Каире. Потому что иначе — как бы мы узнали теперь, как оно там было на самом деле? Здесь чинно и тихо. И уж не знаю, на какие ухищрения пришлось пойти хозяевам, дабы заглушить оглушительные напевы неутомимого оркестра пожилых мачо и гвалт бесконечных тамошних туристов. Здесь — мне кажется — не очень удобно говорить, потому что каждое слово, даже произнесенное шепотом, легко отлетит и немедленно затаится в одном из старинных гобеленов.
— Успокойтесь, — останавливает меня спутник. — Во-первых, все, кто когда-либо — начиная, вероятно с XVIII века — собирался обсудить какие-то тайны, рассуждал совершенно так же, как вы. И сюда не шел. Потому и те, кому по должности или из праздного любопытства хотелось бы выведать разные секреты, — даже не думали заглядывать в этот зал.
Все просто и очень логично. И я немедленно успокаиваюсь. К тому же все наши истории — какими бы недавними, свежими и памятными ни казались они мне, давно уже принадлежат истории, а потому вряд ли заинтересуют кого-нибудь здесь, в самом центре старой Гаваны.
— Стало быть, Дудаева раздобыла и привела на царство Старовойтова?
— Нет. Ничего подобного я не говорил. Она его заметила и — скажем так — испытала к нему некоторую политическую симпатию, о которой соответственно доложила в Москве. А там произошло то, что часто происходит с вашей сестрой в кулуарах большой политики. Ее оттеснили. Был тогда в Администрации президента забавный триумвират, именуемый «три Сережи» — Филатов, Шахрай, Степашин, которые генерала под белые ручки — да на чеченский трон. Ну, технически там, разумеется, были всякие народные собрания и камлания старейшин, однако сути это нисколько не меняет. Привезли. Посадили.
— Но зачем?
— Ну, это вопрос без ответа. То есть понять Старовойтову я не могу, но могу предположить некоторые тендерные мотивы. Зато — у каждого из Сереж была, вероятно, своя мотивация. Могу предположить, к примеру, что рафинированный московский интеллигент Филатов побаивался генеральского окружения Ельцина. И правильно делал — как показало время. Тогда до открытого противостояния дело не дошло, но — возможно — хотелось ему, на всякий пожарный, иметь про запас — своего генерала. Впрочем, это всего лишь гипотеза, и не слишком серьезная, если честно. Словом, это не так уж важно, и сознательного злого умысла на первоначальном этапе приведения Дудаева к власти я не усматриваю. Мелкие, собственные, частные страстишки, делишки — это да. Все началось позже. Когда Дудаев показал себя во всей красе, а сделал он это быстро. Помните, как это у старика Хоттабыча: трах-тибедох-та-тах — и независимый президент независимой Ичкерии. И ультиматумы из Кремля. И абсолютное спокойствие Грозного, подкрепленное совсем даже неплохим арсеналом. 42 танка, 66 единиц бронетехники (БМП, БТР и БРДМ), 590 противотанковых средств (ракеты с кумулятивным зарядом), артиллерии и минометов — 153 единицы, в том числе 18 реактивных установок залпового огня «ГРАД», стрелкового вооружения — около 42 тыс. стволов, из них 28 тыс. автоматов Калашникова, 678 танковых пулеметов, 318 крупнокалиберных пулеметов, 533 снайперские винтовки Драгунова, 17 переносных ракетно-зенитных комплексов, боеприпасов для стрелкового оружия — около 14 млн штук, более 150 тыс. ручных гранат. На двух авиабазах — в Ханкале и Калиновской — находилось более 250 учебно-тренировочных самолетов «Л-29» и «Л-39», которые могли нести или по две авиабомбы весом по 100 кг, или две кассеты с 32 неуправляемыми реактивными снарядами каждая.