Пиратки

21

Дилан

Я отправилась в единственное место, где хотела быть. Не на Петлю. Не к другу, не к Аро, не к Куинн.

Домой.

Я забралась на дерево между моим домом и домом Хоука, не особо пытаясь спрятаться, но благодарна за укрытие.

И за вид.

Улица, где я училась кататься на велосипеде. Улица, которая выглядит потрясающе, усыпанная осенними листьями, в районе, который отлично пахнет летней ночью, наполненной травой, грилями и спреем от насекомых.

Но я едва могу поднять глаза. Слезы капают мне на руки, когда я играю с пуговицей на рубашке.

Я думала, может, я люблю его.

Но нет.

Я ошибочно считала свою связь с ним чем-то большим, чем она была на самом деле, и, возможно, это было необходимо, чтобы попасть сюда. Нам нужно было почесать зуд, чтобы преодолеть его, иначе мы бы всегда гадали.

Но это больно.

Другие девушки, с которыми я разговаривала, почти всегда говорят одно и то же. Их первые разы были отстойными. Они плохо это помнят, и то, что они чувствовали после, было... холодным. Как будто они ничего не значили для другого человека.

Я не чувствовала себя так прошлой ночью. Я нервничала, но была уверена. Как будто он видел только меня.

А теперь мне кажется, что все это было ложью, потому что все это было просто гонкой. Как и грузовик, который они должны были делить, но на самом деле он принадлежал только Кейду.

Поинт Хантер. Счет сравнялся. Слезы продолжают падать.

Мотоцикл проносится по дорожке, мотор слышен еще до того, как мотоцикл становится виден. В периферийном зрении я вижу, как он набирает скорость, скользит вправо и въезжает на нашу подъездную дорожку, и я знаю, что это Ной, не поднимая глаз.

Я сижу, надеясь, что он меня не заметит. Листья на дереве редкие. В это время года я не так незаметна.

Но через мгновение его шлем снимается, и он выглядывает из-за дома. Я смотрю назад, не машу рукой.

Он подходит ко мне, одна рука у него в кармане, а в другой он сжимает прозрачный пластиковый пакет, похожий на сахарную вату. Он останавливается под деревом и смотрит вверх, но когда я ничего не говорю, он просто прыгает ко мне.

Карабкаясь по веткам, он опускается на толстую ветку, которая тянется к моей комнате, и встает лицом ко мне.

Мой голос гравийный. — Я не хочу говорить.

— Все в порядке, – говорит он мне. — Я привык быть болтливым.

Вообще-то я хотела сказать «я хочу побыть одна», но я не могу грубить Ною.

Можно подумать, что он захочет съехать и иметь собственное пространство, но нет, ему нравится жить в семье. Даже если мы постоянно читаем ему нотации, пытаясь приучить его к порядку. Мой отец был готов взорваться, когда приехали копы, потому что Ной сжигал мусор на заднем дворе.

Тогда-то он и узнал, что мы выставляем мусор на обочину, чтобы его забрали, – совсем как семьи по телевизору.

А моя мама закричала, когда вошла в гараж и увидела, как Ной высасывает кровь из обезглавленного оленя, которого он купил у одного из своих новых друзей, отправившихся на охоту тем утром. Он собирался приготовить нам рагу или что-то в этом роде.

Она бросилась бежать, едва ее не стошнило. Джеймс просто нырнул в воду и помог Ною.

Ему здесь нравится. Он говорит, что его все еще нужно воспитывать.

Он открывает свой пакет, отщипывает немного сахарной ваты и протягивает пакет мне.

Я беру немного. Голубая – моя любимая.

Я отправляю ее в рот, и сахар распадается на мелкие гранулы, а вкус карнавалов и фестивалей растворяется на языке. Горячее солнце на секунду попадает мне на щеку, и я почти улыбаюсь. — Это хорошо.

Он кивает, откусывая еще кусочек и глядя на улицу. Должно быть, он подцепил ее на параде. Он видел драку?

— Я вырос в окружении тысяч деревьев, – говорит он. — Но я редко на них забирался.

Он снова протягивает мне пакет, и я беру еще немного.

— Люди приезжают в Чапел-Пик ради гор, катания на лыжах зимой, походов и бездорожья летом, пейзажей...

Я моргаю, и оставшаяся слеза проливается. — Звучит красиво, – пробормотала я.

— Я ненавидел это.

Я поднимаю глаза, и он усмехается.

— Мне нравятся люди. Он пожимает плечами, жуя и сглатывая. — Мне нужны были соседи, шум, культура...

Культура? Я вскидываю брови, и он замечает, отпрянув назад и приняв оскорбленный вид. — Пошла ты, мне нравятся спектакли и прочее дерьмо.

Наконец я слегка улыбаюсь.

Он продолжает, снова глядя на улицу. — Мы были так изолированы, и я не помню случая, чтобы эти величественные горы не казались стенами.

Не могу представить, что видеть такое каждый день может надоесть, но я уверена, что это так. Мы привыкаем ко всему.

А уединение было бы тяжелым. Я как Ной. Мне нравится активность.

— Когда мы с кем-то встречались, говорит он, это было то же самое старое дерьмо. Ты крутишь одних и тех же девушек в своей постели и обратно, полный решимости жить настоящим, потому что единственное, что заставляет тебя вставать по утрам, – это мысль о пиве, которое ты откроешь в пять часов, и о том, с кем ты будешь трахаться этой ночью.

Я смотрю, как он смотрит на улицу, и мое сердце вдруг учащенно забилось. Я никогда не слышала, чтобы он так разговаривал.

Я не уверена, шокирована ли я, или мне приятно, что кто-то в этом доме говорит со мной, как с ребенком.

— Но я продолжал это делать. Его голос звучит напряженно. — День за днем, год за годом, потому что не знал, найду ли я то, что хочу, если уйду. Он делает паузу, тяжело дыша. — Я не думаю, что ушел бы, если бы она не была первой.

— Кто?

Наконец, он смотрит на меня. — Кузина, вообще-то. Он достает еще сахарной ваты. — Как и ты, и Хантер, и Кейд.

Он предлагает мне еще, но я забываю съесть то, что у меня в руке. Я запихиваю ее в рот.

— Я оставался несчастным, – он сглатывает, – потому что слишком боялся уйти и рискнуть неудачей. Калеб не произносил ни слова с четырех лет. А мой отец перестал понимать, почему он жив. Страх разлагал нас.

Он говорил о Калебе. О своем старшем брате.

— И однажды, говорит он, делая паузу, чтобы улыбнуться, — она приходит в наш дом, и мы снова начинаем бороться за свою жизнь, потому что теперь у нас есть то, что мы не хотим терять.

— Ее больше нет?

— Нет.

Он сказал, что она ушла первой.

— Она нашла то, что хотела, но не то, что ей было нужно. Мы оба хватаем еще сахарной ваты. — Так... эта восемнадцатилетняя девушка, отчаянно влюбленная, разбивает собственное сердце и уходит, потому что она больше не будет тратить ни секунды на того, кто стоит ей душевного спокойствия.

Моя грудь болит и вздымается, а глаза снова слезятся, и я не знаю почему. Мой дедушка говорил, что люди, которых ты приглашаешь в свою жизнь, должны оставаться, потому что они делают ее лучше. Если же они делают ее хуже, то...

Это просто тяжело, когда иногда все так хорошо.

Глаза Ноя смягчаются. — И я подумал: если она смогла, то и я смогу. А когда она не вернулась, мой брат сделал то, чего никогда раньше не делал, и тоже уехал из Чапел-Пика. Чтобы найти ее.

Чтобы пойти за ней.

Так что...

Мои глаза расширились. — Ты делил девушку со своим братом?

Он смотрит на меня секунду, затем отмахивается. — Ммм, не только с братом, но я расскажу тебе больше, когда ты вырастешь.

А?

Я моргаю, качая головой. Неважно.

— Я хочу сказать, – продолжает он, – что ты намного опережаешь события.