Пиратки

29

Хантер

Кейд везет нас обратно в Уэстон, и я не знаю, почему позволил ему сесть за руль моей машины. Я даже не знаю, почему он попросил. Он ненавидит старые вещи.

— Это что, настоящее гребаное радио? Он нажимает на каждую ручку, и циферблат перемещается влево-вправо в поисках музыки. — Не спутниковое радио или что-то в этом роде?

Он смотрит на меня с выражением чего-то среднего между растерянностью и болью, выгравированным на его брови. Я тихонько смеюсь и смотрю в окно.

— Сиденья на скамейке все же полезны, – добавляет он игривым тоном.

Да, полезны.

Мы едем обратно через город и движемся по Хай-стрит в сторону реки.

— Почему ты не подождал ее? спрашивает он.

— Она собирается праздновать. Я достаю телефон и начинаю листать. — Там ее друзья и семья.

— Ты ее друг, – он указывает на очевидное, – и ее семья.

Я поворачиваюсь к нему лицом. — Меня не приглашали.

— Ее парню не нужно приглашение.

— Я не ее парень.

Не хочу показаться пораженцем, но она никого не посылала с сообщением, чтобы я встретил ее в Фоллзтауне. Она сказала, что задержится. Вот и все. Это я решил, что хочу быть рядом с ней. Она не просила.

— Хантер... – укоряет он.

Но я прервал его. — Слушай, я знаю, хорошо? Но я также знаю, что дважды говорил ей, что люблю ее, а она не ответила. Что бы мы, черт возьми, ни делали, это сбивает ее с толку или еще какое-нибудь дерьмо. Я поспорю с ней в другой день. Не сегодня. Она чувствует себя слишком хорошо.

Она выглядела невероятно на этой трассе.

Но если бы она чувствовала то же, что и я, она бы так и сказала.

— Девушки не любят, когда за ними бегают, – пробормотал он. — Это все, что я хочу сказать.

Я потираю лоб и выдыхаю. — Почему ты возвращаешься со мной?

В моем голосе звучит раздражение, и я надеюсь, что он это заметит.

Но он только ухмыляется. — Как ее зовут? Арлет?

О, черт возьми, нет.

— Нам нужно поговорить об этом, – говорю я твердым голосом.

Но он только смеется. — Я не хотел делать это в твоей постели.

— Чушь.

— Она начала распускать руки, говорит он мне, а когда узнала, что я не ты, ей стало все равно, да и мне, похоже, тоже.

— И ты решил трахаться в моей комнате, чтобы Дилан увидела.

Это не вопрос.

Он просто пожимает плечами и морщится одновременно. — Ты знаешь, я не думаю, – объясняет он. — Я больше не буду этого делать?

Чертовски верно, не сделаешь. Засранец.

Но... конфронтация с Дилан по этому поводу закончилась просто замечательно, так что я не могу сильно жаловаться. Я снова вижу ее на заднем сиденье своей машины, чувствую, как впервые вхожу в нее до упора. Как ее дыхание сотрясает мое тело...

Я, блядь, унесу это воспоминание с собой в могилу. Я никогда не отпущу ее.

Приятно знать, что Кейд на моей стороне. Он хочет, чтобы я любил ее.

Мы едем по Фронтэйдж-роуд в сторону моста, и тут на моем телефоне появляется письмо от Роберта Картриджа из университета Кларка.

Я открываю вложение – эссе, которое Кейд прислал, загрузилось на мой телефон.

Я знал, что Картридж будет недоумевать, почему у меня его нет, когда я отправил ему письмо с просьбой прислать копию, поэтому я рассказал ему историю о том, как меня взломали. Я надеялся, что ему не понадобятся дополнительные подробности.

На моем экране появляется эссе, которое прислал Кейд, и я почти скачиваю его и сохраняю на потом, но первая строчка привлекает мое внимание.

Он посадил меня в новую тюрьму.

Я бросаю взгляд на Кейда, затем возвращаюсь к своему телефону, когда он включает музыку.

Так он поступает со всеми нами, говорится в эссе. Прячет нас. Запирает нас. Все свои маленькие сокровища.

А нас так много. Он хватал, пихал, сжимал, сгибал, рвал и даже кусал нас, но со мной он делал это чаще других, потому что я его любимица.

Или когда-то была.

Я сузил глаза, не зная, стоит ли читать дальше. Звучит немного жутковато. Это он написал?

Я помню эти ощущения, понимаете? Как он облизывает пальцы и проводит ими по моей коже, прикасается ко мне, поворачивает меня и смотрит на меня часами. Улыбался, пожевывая губами, и смотрел на меня с удивлением в глазах.

Я увезла его. Далеко-далеко, в места, которые он может посетить только в своем воображении, но он побывал там, и этого было достаточно.

И я не была его единственной. Он выбирал меня много раз. Из всех них я была той, кого он чаще всего прятал в своих простынях после долгой ночи, и он слишком устал, чтобы отпустить меня. Он зашивал мои слезы. Сшил мой позвоночник. Обмотал меня лентой, чтобы держать меня вместе. Он любил меня. Каждый шрам, который он мне оставил, был тому доказательством.

Конечно, это длилось недолго. Новое становится старым. Знакомое становится скучным. Он стал заманивать меня в темные места, не давая возможности двигаться. Знал ли он, что мне нужен воздух? Время шло, я начала разлагаться, но время от времени я видела проблески его лица. Когда он откидывал крышку чемодана. Когда он открывал дверь. Свет проникал внутрь, прохладный воздух ласкал меня, а он проводил руками по всем нам, выискивая то, что могло бы удовлетворить его аппетит. Но больше он меня не брал.

— Что ты читаешь? спрашивает Кейд.

Краем глаза я вижу, как он смотрит на меня, и мне требуется минута, чтобы разогнать комок в горле.

— Э-э, это исследование о деревьях гингко и их влиянии на...

— Неважно, – простонал он. — Господи.

Я продолжаю читать.

Долгое время я его вообще не видела.

Но я слышала его. Смех, крики, музыку, драки... Жизнь моего мальчика продолжалась, и, хотя его голос стал глуше, я знала, что он меня не бросил. В этом я убедилась, когда однажды он вытащил нас всех из своего шкафа, и я подумала: может, он собирается нас отпустить? Может быть, он собирается отдать нас кому-то новому или отнести в другую часть дома.

Это написано с точки зрения объекта, а не человека. Я слегка выдыхаю.

Но он не отвел нас в новую комнату. Он поместил нас в новую клетку — стальную, холодную и жесткую , но, как ни странно, она оказалась не хуже.

Некоторое время я могла видеть его через вентиляционные отверстия, когда он лежал на кровати и держал в руке телефон. Мне нравилось наблюдать за ним. Он нашел новый способ наслаждаться нами, о котором никто не должен был знать. Он прокручивал экран, я смотрела, он никогда не улыбался, а я смотрела на его большой палец, двигающийся по экрану снова, снова и снова.

Снова и снова, и снова, и снова.

Он не улыбался. Он не смеялся. Он не ругался. Он просто постукивал.

Постукивал, постукивал, постукивал.

Наступило лето, и я чувствовал запах цветов через вентиляцию в моей тюрьме. Он открыл окно, и в него залетела муха. Мы с остальными любили тепло и солнечные блики. Его часто не было, но иногда за окном звучала музыка, а иногда он вообще не приходил домой, но мы слушали мир, даже когда его младшая сестра заходила и клала на его кровать несколько новых футболок. Она ушла. Мы остались. Муха осталась.

Жужжание, жужжание, жужжание.

Это шкафчики в его комнате. Холодные, стальные, твердые. Вентиляция. Что бы ни находилось в шкафах, оно рассказывает историю.

Он наполнил мою клетку еще большим количеством маленьких секретов, запер дверь и начал складывать нас, которых хотел спрятать, в клетку рядом с моей. Я слышала крики, плач и слезы, и он ругался, злился. Дверь клетки захлопывалась, он ударял по нашей коробке, рычал, а потом выбегал из комнаты. Где тот, кто похож на него? Тот, с кем он дрался? Я так давно его не видела.