Пиратки

По телевизору шли футбольные матчи. Друзья смеялись и разговаривали с ним в его комнате. Они кричали и хлопали в ладоши, а в воздухе витал ароматный запах, напомнивший мне о том же запахе, который когда-то был на кусочке меня. Пицца. Он все еще не смеется, но ему нравится футбол.

Хлоп, хлоп, хлоп.

Сейчас холодно. Так темно. Я чувствую запах снега. Он приходит поздно, бьется о мою клетку, и мне страшно. Ему больно? Сделает ли он мне больно? Он тяжело дышит, слегка поскуливает. Бьет по моей клетке. Через форточку видны щели его лица, и кажется, что ему больно. Он теперь такой большой. Вырос. Я все пропустила. Почему он такой грустный? Я могу помочь. Я здесь. Я не вижу крови. Он пьет из бутылки, как будто его мучает жажда.

Глоток, глоток, глоток.

Я сжимаю челюсти, пытаясь побороть слезы, пока читаю.

Снова весна. У него появились новые друзья. Много друзей. Он выглядит счастливым, а я принюхиваюсь и прислушиваюсь, потому что их запах очень приятный, и они звучат мягко, и он тоже их трогает. Лижет, кусает, хватает и сгибает. Они почти не разговаривают. Они играют на его кровати, не переставая стучать изголовьем о стену.

Бах, бах, бах.

Лето продолжается. Все то же самое, все время. Иногда наши двери открываются, и некоторые из нас исчезают и не возвращаются. Куда он нас забирает? Некоторые из нас остаются. Я теряю его из виду, но слышу, как он пьет и заваливается на кровать, и время от времени слышу стук в стену.

Глоток, глоток, крушение.

Бах, бах, бах, крушение.

Гул, бах, бах.

Гул, бах, крах.

Он больше не любит меня. Я хочу быть любимой. Я хочу уехать. Путешествовать. Быть в рюкзаках в поезде. На полке в книжном магазине на тротуаре. На одеяле для пикника в Центральном парке. Почему он не отпускает меня? Я не могу смотреть, как он забывает о том, как близок к счастью, стоит ему только открыть мою дверь.

А потом...

Он открывает.

Я понимаю, что это книга. Он хранит книги в этих шкафчиках.

Уже ночь, в доме тихо, и клетка распахивается. Он запихивает нас всех в сумку, закрывает ее и несет вниз по лестнице и на улицу. Я чувствую запах свежескошенной травы, слышу вдалеке фейерверки и вздохи тех, кто сидит в мешке вместе со мной. Они рады, что о них вспомнили.

Куда он нас несет?

Когда сумка снова открывается, он тянется внутрь и вынимает нас, запихивая на полки.

Полки! Мы видим проходящих мимо людей. Они будут смотреть на нас, и даже если они больше никогда не прикоснутся к нам, я буду жаждать быть частью мира. Чтобы нас видели. Чтобы нас рассматривали.

Один из нас плачет, и страницы сыплются на траву. Мы все еще на улице. Что это за полка?

Он сажает нас, закрывает дверь, и я вижу его через стекло. Мне не нравится, как он на нас смотрит. Как будто ему больно. Почему?

Если он любит меня, почему он прятал меня? Почему ему было стыдно? Это прощание?

Он исчезает, а через несколько минут приходит кто-то другой и берет книгу. Они берут ее и оставляют на ее месте другую, и я понимаю, что это место для обмена историями.

Но мой мальчик не взял ни одной из тех книг, которые уже были здесь. Он не взял ничего нового. Почему?

И вдруг он там. Снова. Он открывает стеклянную дверь, вытаскивает меня обратно — только меня — , и я понимаю, что я для него не новичок. Он был груб со мной, метил меня и гнул, но он помнит, как любил меня. Как он не может от меня отказаться, и как я научила его многим вещам.

Например, тому, как умопомрачительно велик космос. Необъятно! Огромный!

О том, что дельфины – второй по уровню интеллекта вид на Земле, уступая только мышам.

О том, что цифровые часы – это очень здорово.

О том, что ответ на вопрос о смысле жизни – сорок два, и о том, что полотенце – это самая полезная вещь, которой может обладать любой путешественник в межзвездном пространстве.

Я смеюсь, встречаясь с глазами Кейда, который смотрит на меня как на сумасшедшую.

— Деревья гингко – это путешествие, – бормочет он.

Это «Путеводитель автостопщика по Галактике». Именно об этой книге идет речь в эссе. Думаю, наш папа согласится, что полотенце всегда пригодится.

Я – его часть, и он пока не может с ней попрощаться.

Может, лучше было бы остаться на полке бесплатной библиотеки? Просидеть три месяца на чьем-то журнальном столике, вдыхая запах сигарет и просматривая повторы «Друзей», пока вокруг меня разлетаются выпуски Cosmo и Golf Digest.

Но, возможно, я бы отправилась в Африку, или в Париж, или на корабле в море, так что я благодарна некоторым из нас за то, что они остались на маленькой книжной полке, и желаю им удачи в их путешествиях.

Но мой мальчик все еще нуждается во мне. Мои путешествия могут подождать, ведь я проживу гораздо дольше, чем он.

Он сжимает меня в кулаке, и время от времени я чувствую капли воды на его лице, когда мы возвращаемся домой.

Капля, капля, капля.

Я отворачиваю лицо к окну, чтобы он не видел моих глаз. Он подал это вместе с моим заявлением. Моим. Не его. Он не хотел, чтобы кто-то знал это о нем. Я подношу большой палец к уголку глаза, вытирая влагу.

Мне не нужно, чтобы он мне что-то объяснял, но я рад, что прочитал эту статью. Он так много скрывает, что я привык думать, что он несложный или что он никогда не чувствует боли. Он отмахнется, если я затрону эту тему, но я рад, что знаю это. Нам не нужно говорить об этом. Во всяком случае, пока.

— Кто это?

Я смотрю вперед, когда он проезжает по мосту, и вижу девушку, стоящую на карнизе. Им нужно чертово ограждение. На большинстве мостов они есть.

Белые волосы развеваются на ветру.

— Это Дитрих, – говорю я ему. — Остановись на секунду.

Он задыхается от нетерпения, но подъезжает к обочине и останавливается.

— Томасин, – зову я.

Она не поворачивается, просто смотрит на воду, одетая в джинсовые шорты, черные леггинсы под ними и большую желтую толстовку.

— Томми, – говорю я вместо ее прозвища.

Она поворачивается и смотрит на нас через плечо. Выражение ее лица не меняется.

— Что ты делаешь? спрашиваю я.

Она не отвечает, просто смотрит на нас.

— Тебя подвезти? Я нажимаю.

Она не отвечает, и я пытаюсь понять, есть ли у нее наушники, но тут слышу рядом с собой Кейда.

— Поехали. Лежать, – медленно выдыхает он.

И очень тихо.

Я смотрю на него, его взгляд лишь слегка повернут в ее сторону, но он строг.

Я оглядываюсь на нее, и она начинает кружиться, но потом шатается. Я хватаюсь за ручку двери и чувствую, как Кейд вздрагивает, но затем она выбрасывает руки, кружится и падает обратно на улицу рядом с моей машиной.

Я тяжело дышу, мой пульс учащен. Она улыбается и идет обратно тем путем, которым мы только что пришли, в сторону Фоллз.

— Черт, – ворчу я, смеясь себе под нос.

Я смотрю на Кейда, но он не улыбается. Глаза спокойны, он переключается на Drive и нажимает на газ, все признаки того, что у него хорошее настроение, теперь исчезли.

Потянувшись в бардачок, я достаю монетку и бросаю ее на мост, когда мы едем в Уэстон.

К тому времени как мы подъезжаем к школе, парковка уже забита. Большинство людей здесь уже пару часов, и мы заходим внутрь, обнаруживая, что спортзал переполнен. Люди танцуют, окруженные столами, воздушными шарами и всем остальным, что родители смогли пожертвовать, и я замечаю Фэрроу и Констина, стоящих возле напитков.