Страница 8 из 12
– Завтра я уеду, мистер Кроулинг. – проворковала она, забираясь своими руками вглубь его брюк. – Нельзя оставлять по себе плохую память.
Они переместились на кровать, громадное заражённое клопами ложе, на котором дядюшка недавно ворочался в путах лихорадки, и на коем труп его оставил вмятину, не исчезнувшую и с водворением в эти покои его племянника. Кроулинг был уже почти обнажён, как и она. Страсть быстро подавила всякое недоумение. Он терпеть не мог эту дрянь, но как же прекрасна была она в сей миг, как ароматно благоухала её кожа, какими твёрдыми и округлыми ощущались на ощупь груди. В постели верховодила именно Изабелла – уж точно не девственница-полумонашка, коих старые хрычи порой заводят в качестве декоративных зверушек. Эта дамочка знала толк в любовных утехах – одно то, как она манипулировала arbor vitae Кроулинга, выдавало её недюжие познания в этой области. А это, в свою очередь, наводило на другие мысли, коим, однако, он в данный момент отказывал в праве занимать его голову, ведь единственным, о чём он мог сейчас думать, были плавные колыхания изабеллиных сосков в матовых отблесках керосинки. Она довольно быстро довела его до изнеможения – такого, с каким Кроулинг доселе и не сталкивался, а, закончив, милостиво позволила ему убаюкаться в неге её фимиама.
Ночью Кроулингу приснился необычный сон. Главная его необычность заключалась в том, что, вопреки превратностям мнемы, из-за которых образы снов быстро меркли и стирались из памяти, этот запомнился ему довольно отчётливо. И вот свидетельство тому.
Кроулинг обнаружил себя в старинном кресле, посреди незнакомой гостиной, убранством напоминавшей ни много ни мало Букингемский дворец со всей его лепниной, картушами и архитектурными изысками георгианской эпохи. Кресло стояло в пол-оборота к камину, в котором мирно потрескивали свежие поленья, наполнявшие зал бодрящим ароматом хвои. По затылку Кроулинга сквозило лёгким ветерком, словно из приоткрытой форточки, что в совокупности с жаром от камина вызывало у него довольно контрастное чувство неудобства. По левую руку, в аналогичном кресле, восседал, закинув ногу на ногу, в расшитом позументами домашнем халате его дядюшка, вполне себе живой и, как будто, слегка помолодевший. В правой руке он держал тлеющую кудрявым дымком трубку, коею, судя по всему, даже не собирался курить, а в левой – медленно вращающийся вокруг своей оси циферблат карманных часов, зависший над размеченным шахматной клеткой полом на тонкой, почти паутинчатой, серебряной цепочке.
– Ах, племянничек, что за скука – ожидание смерти, – прокряхтел дядя, словно с трудом вспомнивший свою реплику актёр из провинциального театра. – Сколько не жди, как не готовься – всё равно проворонишь момент и отправишься на тот свет без портков или, чего хуже, верхом на горшке. Эх, ни на секунду нельзя расслабиться.
– Вы разве уже не мертвы? – всерьёз недоумевал Кроулинг, для которого этот сон поначалу ничем не отличался от яви.
– Если бы, драгоценный мой, – зловеще ухмыльнулся старик. – Так зачем ты пришёл?
– Я? Пришёл? – Кроулинг не помнил, чтобы сюда приходил.
– Наверное, тебя интересуют мои записки, верно? – дядюшка отложил так и не востребованную трубку на подлокотник кресла и, запустив освободившуюся ладонь в вырез халата, вытащил оттуда пару свёрнутых пополам листов. – Я прочту тебе кое-что. Только, заклинаю всеми святыми, не перебивай меня! Договорились? Ну-ну, – он отхаркнул в камин скопившуюся в горле мокроту и принялся за декламацию каким-то несвойственным ему визгливо-манерным тоном: – «Синица ждёт, что ей букашка сядет в клюв раскрытый, а ветер, с ветки подхватив, на юг утащит, и с курса сбиться ей не даст магнитный полюс, а северный мороз крыл не достанет. Была бы воля птахи той законом, так всё б на свете совершалось одним махом – ну, а по мне, чтоб вяще верить в Бога, так нужно быть изрядно с прибабахом»! Ха-ха, люблю это место! Ну, продолжим: «Синицей движет тот инстинкт природный, что человеку был Творцом завещан, но от него он отказался дерзко и по своей тропе пошёл, где свищет ветер»! Да, опять про ветер – не нашёл более подходящего слова – уж извини старика, племянник. Кхе: «На той тропе нет никакого счастья – одни заботы, а в финале смерть. Зачем глупец по ней ступает – кто б знал. Быть может, он не видит, что полно путей – и на любом из них ждёт доля слаще, но сладкоежкой нашего адвену не назвать. Он жалостью к себе так упивался, что помутнел давно рассудком, как Самсон, и свод обрушил каменный на плечи, взваливши ношу, что поднять не в силах и атлант – ну так откуда же прозренья взять? Он заплутал и, как синица, внемлет, что б было всё да по его хотенью…»! Кхе-кхе-кхе! Что-то в горле пересохло, как в иудейской пустыне. А у тебя?
– Есть немного, – почувствовав сухость во рту, просипел Кроулинг.
– Так надо бы выпить! Изабелла! – позвал дядюшка.
– Я здесь, – бесшумно явилась его верная конкубина. – Несу вам освежиться.
Брошенная ею фраза показалась Кроулингу верхом неграмотности, и он, понукаемый желанием принизить её, обернулся к девушке, что шла к ним через залу практически обнажённая (за исключением чулок) с балансировавшим на вытянутых руках подносом. Её стройные бёдра описывали эллипсы при ходьбе, а несдерживаемые корсетом груди синхронно подпрыгивали, добавляя геометрии её фигуры ауру концентрических вибраций. От сего зрелища Кроулинг, как и любой нормальный мужчина на его месте, загорелся вполне очевидной похотью, что отвлекла его внимание от выбеленного, как у мимов, лица девушки и её причёски а-ля Помпадур, возвышавшейся над челом громоздким волосяным шаром. На подносе стояла бутыль вина и два прозрачных фужера.
– Благодарю, милая, – пробурчал дядя, когда она наполнила его бокал. – Ох, как мне этого не хватало.
Кроулинг не сразу сообразил, что ему напитка не предложили – его взгляд зачарованно следовал за округлостями прелестной Махи. Дядя осушил вино одним глотком, как бывалый пьяница, после чего, отставив в сторону ставшую ненужной посуду, вновь обратился к Изабелле:
– А теперь напои моего дорогого племянника.
– Сию минуту, сэр, – Изабелла опустила поднос на твёрдо-ровную спинку кресла и, движением куртизанки выдернув спицу из своей монструозной причёски, потянулась к стариковой шее. В следующую секунду тонкое жало спицы вонзилось дяде Кроулинга куда-то чуть левее кадыка, по центру тёмно-сливового родимого пятна, что он из-за совпадающего контура любил называть «своим маленьким Джерси». От резкой боли старик сощурился, припадочно затряс головой, словно цирковой болванчик или африканская птица, широко разинул рот, ловя несуществующих букашек, будто синичка из его дрянной поэмы. До сего мига продолжавшие кружиться в танце часы с дребезгом приземлились на клетчатый пол, разлетевшись на шестерёнки и винтики, что, видимо, символически ознаменовало конец всякого времени.
Кроулинг был до того устрашён происходящим, что не посмел и пошевелиться, боясь разделить участь дядюшки, раз уж его наперсница всерьёз вознамерилась насмерть протыкать мужчин, подобно Шарлотте Корде. Дядины корчи несильно трогали его – он наблюдал за ними, как за сменой экспонатов в паноптикуме, демонстрировавших поэтапное утекание из организма жизненной силы. Старик на глазах племянника серел, скукоживался, гнил и усыхал до размеров катакомбной мумии. Изабелла уже успела извлечь своё орудие и теперь, подставив к ранке второй бокал, набирала выбрасываемую наружу бордовыми плевками кровь. Когда чаша сия заполнилась до краёв, а дядюшкино тело стало неотличимо от церковных мощей, она прекратила сбор и с ненаигранным почтением поднесла «питьё» Кроулингу.
– Скорей же испейте, пока кровь не загустела, – приняв позу коленопреклонённого пажа, прошептала она. – Не волнуйтесь за вкус. Это не так мерзко, как кажется.